Седина обосновалась на моих висках года три назад, сухая, торчащая в разные стороны. Примерно тогда же с нижней полки обувного шкафа исчезли туфли на каблуках.
Я не устраивала истерик перед зеркалом.
Просто в один из дней собрала в мусорный пакет засохшие тюбики помады, задвинула подальше приталенное пальто, в котором мне стало тесно дышать, и влезла в свой привычный панцирь. Безразмерный байковый халат в унылый синий цветочек.
Муж ушел пять лет назад.
Дочка Алена давно жила в Москве, выплачивала ипотеку за квартиру в Мытищах, моталась по командировкам. А мне оставалось лишь протирать пыль с полированной стенки, смотреть ток-шоу по вечерам да пересаживать рассаду в майонезные ведерки.
– Куда наряжаться-то? Для кассирши в магазине? – привычно думала я, поправляя воротник халата, когда шла ставить чайник.
Трюмо в прихожей я научилась обходить по касательной. Бросала туда лишь короткий взгляд: проверить, нет ли у меня молочных «усов», не выбилась ли прядь из-под серого шерстяного платка. Я искренне считала, что моя жизнь превратилась в ровную, предсказуемую колею. Маршрут «поликлиника – рынок – кухня» меня вполне устраивал.
Но у Алены на этот счет оказались другие планы.
В ту дождливую субботу сентябрь вовсю хозяйничал во дворе. Батареи еще не включили, и я грела руки о кружку с чаем.
Алена приехала без предупреждения.
Ввалилась в квартиру и стряхнула капли с огромного черного зонта прямо на выцветший линолеум. В правой руке она сжимала ручку небольшой дорожной сумки.
Алена бросила сумку на пуфик, стянула мокрые кожаные ботинки и только потом подняла на меня глаза. Ее взгляд уперся ровно в центр моего живота. Аккурат туда, где расползлось темное, невыводимое пятно от вишневого варенья, которое я варила еще в позапрошлом году.
– Мама, – она шумно выдохнула. – Этот халат помнит еще Олимпиаду. Ты его с себя снимаешь вообще или нет?
– Отстань, Аленка, – отмахнулась я и пошла на кухню, шаркая стоптанными войлочными тапками. – Теплый он. У нас из окон дует, сама знаешь, щели в палец толщиной. И перед кем мне тут вышагивать?
– Тебе пятьдесят восемь, мама! – крикнула она из коридора, и я услышала, как с грохотом захлопнулась дверца шкафа. – А не девяносто пять!
За столом разговор перешел на безопасные темы. Мы обсуждали дочкиного начальника, цены, немного поговорили об общих знакомых, затем начали вспоминать любимый обеими фильм. Я расслабленно откинулась на спинку табуретки, решив, что неприятная тема закрыта.
Но на следующее утро, когда я только достала из шкафчика банку с цикорием, Алена подошла сзади и положила мне на плечи руки.
– Собирайся, – велела дочь. – Такси будет через сорок минут. Я нас записала. Возражения не принимаются.
– Куда записала? – я недоуменно уставилась на нее. – Алена, у меня по дому ничего не сделано, цветы не политы. Да и куда я пойду? У меня голова не мыта три дня.
– Вот там и помоют, – отрезала Алена. – Надень свои черные брюки. Те, что на резинке, они хотя бы без катышков.
У меня вспотели ладони. Идти в салон… С моими отросшими корнями, с моими волосами, которые я сама криво стригла кухонными ножницами над раковиной. Я представила этих ухоженных девочек-мастеров, их снисходительные взгляды, и мне захотелось закрыться в санузле, сославшись на расстройство желудка.
Но Алена стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и глядела на меня в упор. Я молча пошла в спальню доставать из шифоньера черные брюки.
Салон находился в центре.
Он встретил нас негромким гулом фенов, запахом сладкого ванильного спрея и дорогого кофе. За стойкой стояла администратор. Она не стала меня разглядывать, просто дружелюбно поздоровалась и улыбнулась.
Меня передали мастеру.
Молодой парень в черной футболке, Игорь, усадил меня в глубокое кожаное кресло, которое тихо скрипнуло подо мной. Обернул шею бумажным воротничком, плотно затянул черную скользкую накидку. Я вцепилась пальцами в подлокотники.
Сначала была мойка. Игорь пустил воду, теплую, плотную струю. Когда он нанес мне на волосы густой шампунь с запахом грейпфрута, я прикрыла глаза и немного расслабилась.
Потом кресло снова развернули. Щелкнули ножницы. Игорь работал молча. Пряди, серые и сухие, падали на черную накидку. Я сидела, не шевелилась, боялась даже сглотнуть.
– Краску возьмем светлую, пепельно-русую, – предложил он. – Да?
– Угу… – промычала я.
Кисточка с мягкой щетиной касалась кожи головы. Пахла смесь приятно. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях, на выступающие вены, на короткие ногти без лака. Часы на стене показывали половину первого.
Когда смыли краску и загудел фен, ко мне подошла девушка. Она поставила на столик чемоданчик и мягко щелкнула замками.
– Закройте глазки, – попросила она.
Пахнуло чем-то цветочным. Девушка нанесла холодный крем, вбила его подушечками пальцев в кожу, потом провела карандашом по векам. Мои ресницы, обычно светлые и невидимые, вдруг потяжелели от туши. Я дышала через нос, стараясь не моргать, чтобы не испортить работу.
Затем губ коснулась липкая, плотная помада.
– Все, – выдохнула девушка, отступая на шаг.
Я ахнула: из зеркала на меня смотрел кто-то совершенно незнакомый…
Алена не дала мне опомниться. Она подошла, расплатилась картой, взяла меня за локоть и потянула к выходу.
– Это еще не все, – сообщила она, открывая передо мной дверь соседнего магазина одежды.
Я послушно вошла внутрь.
В магазине я как телок на веревочке ходила за дочерью и отвечала «ага» на все ее предложения. В примерочную она меня отправила с кучей всякой разной одежды.
Я надела плотные брюки.
Настоящие, со стрелками и жестким поясом, который застегивался на металлическую пуговицу. Ткань была тяжелой, гладкой, она мягко легла по бедрам, не перетягивая живот. Следом пошел свитер тонкой вязки, цвета топленого молока. Ворот не душил шею, рукава заканчивались ровно на запястьях.
Я нагнулась, чтобы надеть туфли, бежевые, кожаные, на устойчивом квадратном каблуке. Ноги вошли в них туго, но колодка оказалась на удивление удобной.
Я поправила край свитера и вышла из примерочной. Сделав два шага по гладкому ламинату, я остановилась перед высоким зеркалом в деревянной раме.
Там была уже совсем не я…
У женщины, смотревшей на меня из зазеркалья, была аккуратная, объемная стрижка.
Цвет волос, сложный, переливающийся от светлого пепла к мягкому русому, скрыл седину. Лицо казалось светлее. Исчезли синяки под глазами, тонкая линия подводки сделала взгляд четким. Губы, тронутые матовой помадой оттенка пыльной розы, больше не казались тонкими и поджатыми.
Свитер цвета топленого молока освежал кожу, а брюки вытянули фигуру, скрыв сутулость, которую я годами прятала в складках халата.
– Мам? – тихо позвала Алена откуда-то сбоку.
Я сглотнула плотный ком, застрявший в горле.
В груди стало горячо, дыхание перехватило. Я смотрела на линию своих плеч, на то, как хорошо сидит ткань, на блестящие в свете галогеновых ламп волосы. Я попыталась улыбнуться, уголки губ дрогнули и сложились в неуверенную улыбку.
Оказывается, я не постарела и не сносилась, как тот халат. Я просто махнула на себя рукой.
Мы ехали домой в такси. Дворники монотонно скребли по стеклу, смахивая дождевые капли. Я сидела на заднем сиденье, чувствуя запах кожаной обивки салона и слабый аромат лака для волос, исходящий от моей головы. Я то и дело косилась в боковое окно, ловя свое отражение в темном стекле на фоне проплывающих мимо фонарей.
Когда мы зашли в квартиру, я не стала переодеваться сразу. Я прошла в гостиную прямо в новых туфлях, стуча каблуками по линолеуму. Взяла свой синий халат. Он был тяжелым, заношенным.
Я скомкала его, втиснула в пластиковое ведро и плотно закрыла крышку.
Утром следующего дня Алена уехала. Проводив ее до двери, я вымыла посуду и подошла к трюмо в прихожей. Включила верхний свет. Впервые за много лет я смотрела в зеркало прямо, не отводя глаз.
И женщина по ту сторону, женщина с аккуратно уложенными волосами и чистым лицом, смотрела на меня в ответ.
Спокойно, внимательно и с удовольствием.
