— За нашу выпускницу! — Рита постучала вилкой по краю тарелки и поднялась. — Алёнка, доченька, шесть лет мы с тобой этот диплом тащили, и вот он, красавец, лежит на серванте.
— Четыре, мам, — поправила Алёна.
— А мне показалось, что шесть, — не смутилась Рита. — И вот ещё что надо сказать. У нас за столом сидит человек, без которого ничего бы не было. У Петьки семьи нет, ему девать некуда, у него в жизни одна морозилка. Дядя-банкомат наш!
Засмеялись все. Нина Фёдоровна смеялась мелко и довольно, придерживая рукой ворот кофты, Алёна фыркнула в салат, сосед Ритин, которого позвали за компанию, хлопнул Петра по плечу. Пётр тоже посмеялся. Не потому что было смешно, а потому что за столом смеются все вместе, иначе получается, что ты обиделся, а он не обиделся.
— Дядь Петь, ты правда лучший, — сказала Алёна и потянулась через стол чокнуться соком. — Мам, я же говорила про автошколу. Меня в торговые представители берут, а без прав никуда.
— Ну вот, дядя и поможет, — сказала Рита так, будто это было записано где-то в правилах.
— Сколько там? — спросил Пётр.
— Пятьдесят две с копейками, — быстро ответила Алёна.
— Ого.
— Ну а ты как хотел, Петенька, — вступила Нина Фёдоровна. — Раньше-то права сдавали за две недели и три рубля, а сейчас же всё дорого.
Дальше разговор ушёл на Ритину работу, на то, что в магазине опять поменяли администратора, на то, что у Алёны молодой человек всё никак не решится, и на прочее, что говорится за столом и забывается к утру. А слово прицепилось. Пётр доехал до дома, поставил ботинки к батарее, сел в кухне и сидел так минут сорок с телефоном в руке, ничего в нём не открывая.
Дядя-банкомат.
Он даже не злился. Он просто первый раз задумался, а сколько, собственно, из него за все эти годы вынули. И понял, что ответить не может.
Наличные родне уходили лет пятнадцать, с тех пор как умер отец. Тогда оно как-то само сложилось: Пётр остался старшим мужчиной, при работе, при руках, без жены — женат был давно и недолго, разошлись ещё молодыми, детей не нажили. И пошло. Рите на зубы. Рите на телефон. Матери на лекарства. Алёне на школьную поездку, потом на институт, потом просто так. Девять лет назад Рита влезла в кредит на ремонт и не потянула, он продал свою «Ниву» и закрыл ей долг, и никто об этом потом не вспоминал, кроме него самого, когда он по темноте таскал ящик с инструментом на автобусную остановку.
Он никогда не спрашивал, куда. Ему казалось, что спрашивать — это мелко. Отдал две, отдал пять, отдал тридцать, и живи спокойно. Сумм никто не считал. Он в том числе.
В понедельник у него был вызов в магазин на Комсомольской, там потекла витрина с молочкой, и заведующая ходила вокруг и причитала, что товар пропадёт. Пётр лежал на боку под витриной, когда зазвонил телефон.
— Петь, ты на работе? — Рита никогда не начинала с «здравствуй». — Слушай, по Алёнке. Пятьдесят две надо, они там группу набирают, до среды.
— Скинь счёт, оплачу сегодня, — сказал Пётр в трубку.
— Какой счёт?
— Из автошколы. Они выставляют счёт на оплату, там реквизиты, договор, фамилия ученика.
— Петь, ты чего? — Рита даже засмеялась. — Ты просто мне на карту кинь, я схожу и заплачу.
— Нет.
Стало тихо. Пётр слышал, как у Риты на том конце что-то шипит на сковороде.
— В смысле нет?
— В прямом. Наличных больше нет, и переводов на карту больше нет. Есть оплата по реквизитам. Автошкола, аптека, магазин, что угодно. Присылаете счёт, я плачу в тот же день.
— Ты обиделся, что ли? — Рита сразу нашла объяснение. — Из-за тоста? Петь, ну ты чего, это же шутка была. Все смеялись.
— Я не обиделся. Я так теперь делаю.
— С каких это пор?
— С сегодняшнего дня.
— Ага. — Рита помолчала. — То есть я тебе должна отчитываться, да? Бумажки собирать? Как под опекой?
— Рит, никто ни под кем. Помощь остаётся вся, как была. Я просто не хочу наличкой.
— Это ты в интернете начитался, — уверенно сказала Рита. — Там сейчас полно этих, которые учат, как от родных отгораживаться.
— Я в интернете смотрю про компрессоры.
Она бросила трубку. Пётр выбрался из-под витрины, вытер руки ветошью и пошёл к заведующей объяснять, что уплотнитель под замену, а пока пусть переставят творог.
К вечеру позвонила Алёна, вежливая, как перед экзаменом.
— Дядь Петь, привет. Мама сказала, ты сердишься.
— Не сержусь. Тебе в автошколу надо?
— Надо.
— Тогда зайди к ним завтра и скажи, что оплата будет от третьего лица. Пусть выставят счёт на тебя, а плательщиком укажут меня.
— А они так могут?
— Могут.
Могли. В автошколе девушка на ресепшене даже не подняла головы: договор оформляем на ученика, оплату от третьего лица принимаем по счёту, ничего сложного. Алёна прислала фотографию счёта в тот же день в четыре, Пётр оплатил в двадцать минут пятого с телефона, сидя в машине между вызовами, и отправил ей чек.
— Ой, уже? — написала Алёна.
— Уже.
— Слушай, а это даже удобно.
Удобно оказалось не всем.
Через месяц Алёна позвонила растерянная.
— Дядь Петь, тут такое дело. Инструктор говорит, мне надо дополнительные занятия брать, у меня с парковкой беда. Тысяча двести за занятие, и деньги ему в руки.
— Не надо в руки.
— Он говорит, все так делают.
— Пусть автошкола выставит счёт на дополнительные часы. Скажи, что оплата будет по безналу, они умеют.
— Он обидится.
— Не обидится. Он на зарплате.
Инструктор не обиделся. Пожал плечами, сходил к администратору, и через день Алёна прислала счёт на восемь занятий, девять тысяч шестьсот. Пётр оплатил вечером, между двумя вызовами.
— Слушай, — написала Алёна потом, — а он мне сказал, что так даже лучше, ему эти деньги всё равно потом в кассу нести.
Через неделю от Алёны пришла фотография, на которой был телефон на подставке и ценник. Шестьдесят восемь тысяч четыреста.
— Вот счёт, — написала племянница.
Пётр смотрел на снимок и не знал, смеяться ему или звонить.
— Алёна, это витрина, — набрал он. — Это не счёт, это ценник в салоне связи.
— Ну ты же сказал, чтобы я присылала, сколько стоит.
— Я сказал: счёт. Документ. Где твоя фамилия, назначение платежа и реквизиты продавца.
— Дядь Петь, ну какие реквизиты, там просто касса.
— Тогда никак.
— А если я попрошу их выписать?
— Попроси.
Она попросила. Ей объяснили, что оформят, конечно, без вопросов, только оплата от третьего лица идёт безналом на счёт, а телефон в этом случае выдадут по паспорту покупателя, и вообще, девушка, вам рассрочка не нужна? Алёна вернулась домой злая и позвонила дяде.
— Они там издеваются.
— Никто не издевается. Тебе телефон зачем?
— Старый тормозит.
— На права уже пятьдесят две ушло.
— Ну так это же на права, — искренне удивилась Алёна. — А это телефон.
— Одно и то же, Алён. Деньги одни.
— Мама говорит, ты стал считать.
— Стал, — согласился Пётр. — Давно пора было.
Матрас случился в мае. У Риты заклинило спину так, что она три дня ходила боком, сходила в поликлинику, и там ей сказали ровно одну фразу: спать на жёстком, поднимать поменьше, через две недели показаться. Рита позвонила брату и голосом умирающей сообщила, что ей нужен ортопедический матрас, тысяч на тридцать пять.
— Скинь ссылку на товар, — сказал Пётр.
— Я тебе что, сайт буду искать?
— Тогда я сам найду. Какой размер кровати?
— Полтора.
Он нашёл, позвонил в мебельный, ему выставили счёт, он оплатил тридцать четыре двести и оформил доставку на Ритин адрес с подъёмом на этаж. Матрас привезли в четверг, Рита расписалась, грузчики ушли.
А в конце месяца она потащила его сдавать.
— Не подошёл он мне, — объясняла она потом. — Жёсткий, как доска, я на нём вообще спать не могу.
В магазине ей вежливо сказали, что товар надлежащего качества принять могут, но деньги вернутся только тому, кто платил, и только на его счёт, таков порядок. Рита сначала не поняла. Потом поняла. Потом высказала всё, что думает, девушке за стойкой, которая была не виновата вообще ни в чём, и приехала домой, и набрала брата.
— Ты меня как дуру выставил на весь магазин!
— Рит, я тебя не выставлял. Я оплатил матрас.
— Ты специально так сделал, чтобы я денег не получила!
— Нет. Я специально так сделал, чтобы ты получила матрас.
— Да зачем мне твой матрас?! — заорала Рита. — Мне деньги нужны были!
И замолчала. И оба услышали, как это прозвучало.
— Я имею в виду, — заговорила она быстрее, — что я бы сама выбрала. Подешевле, а разницу на другое.
— На какое другое?
— Петь, ну ты стал какой-то противный.
Матрас, кстати, остался. Рита на нём спит до сих пор, спина у неё прошла, и она говорит подругам, что жёсткое — это единственное, что помогает.
На базе Валерьич, с которым они восьмой год вдвоём мотались по магазинам сети, развернул в обед перед Петром телефон с картой.
— Смотри сюда. Дамба, тут коса, а тут яма метров на восемь. В субботу в четыре выезжаем.
— Не поеду.
— Почему?
— Машины нет.
— Так я же на своей.
— Валерьич, у меня суббота занята.
— Чем?
Пётр не ответил. В ту субботу он вёз матери лекарства, потому что у Риты были дела, а потом ехал через весь город в мебельный уточнять, когда привезут матрас.
— Ты хоть считал, сколько я тебя зову? — спросил Валерьич.
— Считал.
— Ничего ты не считал. Восемь лет.
— Девять, — сказал Пётр.
В июне от Алёны пришли реквизиты курсов маникюра. Двадцать одна тысяча, четыре недели, с набором. Пётр оплатил в тот же вечер, ни слова не сказав. Рита позвонила через день.
— То есть ей на ногти можно, а мне на матрас со скидкой нельзя?
— Ей не на ногти, ей на обучение. И тебе можно. Пришли счёт хоть на что.
— Хоть на что?
— Хоть на что.
— А если я тебе счёт на шубу пришлю? — с вызовом спросила Рита.
— Присылай.
Она не прислала. Ни на шубу, ни на что другое, потому что выяснилась неудобная вещь: за счётом надо идти, счёт надо просить, в счёте пишется, за что именно. А просить в магазине бумажку на шубу, которую тебе оплатит брат, — это совсем не то же самое, что сказать по телефону «ну кинь тысяч тридцать, я потом отдам».
Осенью она всё-таки прислала. Фотографию квитанции за квартиру, восемь тысяч четыреста, без единого слова.
Пётр оплатил через полчаса и отправил чек. Тоже без слова.
Через день она позвонила.
— А чего ты только квартплату оплатил?
— Ты квартплату прислала.
— Ну я думала, ты сообразишь, что мне вообще тяжело.
— Рит, я не умею соображать. Я умею платить по счетам. Пришли ещё что-нибудь.
— Да что я тебе, бухгалтер? — вспыхнула она. — У нормальных людей брат спрашивает: сестра, тебе хватает? А ты мне: пришли счёт.
— Тебе хватает?
— Нет!
— На что не хватает?
Она молчала секунд пять.
— На всё.
— Тогда присылай всё. Свет, вода, интернет, зубы, что угодно. Это не издевательство, это просто устроено по-другому.
— Это по-твоему устроено, — сказала Рита и положила трубку.
Квитанции она с тех пор присылала каждый месяц. Молча, фотографией, первого числа. Он оплачивал в тот же день и отправлял чек. Тоже молча. Так они и разговаривали полгода.
Отдельная история была с матерью.
— Петенька, переведи мне на карту три тысячи, — сказала Нина Фёдоровна. — Я сама схожу, мне много не надо.
— Мам, ты до магазина сорок минут идёшь.
— Ну и хорошо, хожу же.
— Я тебе закажу доставку.
— Это чтобы чужие люди мне в холодильник лазили? — возмутилась мать. — Не надо мне никакой доставки.
— В холодильник они не лазят. Они оставляют пакеты на кухне и уходят.
— Петя, я всю жизнь сама себе продукты выбирала.
— Ты мне список продиктуй, я закажу ровно то, что скажешь.
Первый раз она диктовала минут двадцать, с уточнениями: творог не тот, что в ванночке, а тот, что в пачке, и не девять процентов, а пять, и хлеб только серый, и рыбу не брать, потому что рыбу она сама выберет. Пётр записывал. Привезли в субботу утром. Мать перезвонила через час.
— Творог не тот.
— Какой привезли, такой был.
— Ну ладно, съем, — сказала она таким тоном, будто соглашается на операцию.
Через месяц Нина Фёдоровна диктовала список за четыре минуты и добавляла в конце: «И Петя, положи там что-нибудь к чаю на своё усмотрение». Через два — рассказывала об этом всему подъезду.
— Мне сын доставку оформил, — говорила она Зое Павловне на лавочке у второго подъезда. — Я ему по телефону говорю, что надо, он в свой аппарат тыкает, и в субботу привозят. Прямо в квартиру заносят, Зой. И пакеты забирают, если скажешь.
— Да ну.
— Вот тебе и ну.
— А платит кто?
— Петя платит. Но я ему говорю, что если чего дорогое, я из своей пенсии отдам.
— И отдаёшь?
— Он не берёт, — с гордостью сказала Нина Фёдоровна.
Через неделю Зоя Павловна позвонила Петру сама. Мялась, извинялась, говорила, что неудобно, и в конце концов спросила, не мог бы он и ей вот так же оформить, деньги она свои отдаст, у неё пенсия хорошая, просто она в телефоне ничего не понимает, а сын в другом городе и вечно занят.
— Оформлю, — сказал Пётр.
— Ой, а сколько я вам должна за услугу?
— Нисколько, Зоя Павловна.
— Так не бывает.
— Ну вот так бывает.
Потом была ещё Валентина Ивановна из первого подъезда, потом какая-то женщина, которую Пётр вообще в глаза не видел, и он начал ловить себя на том, что вечером после работы сидит с телефоном и собирает корзины трём бабушкам сразу, и что ему это, если честно, нравится. Он разобрался, где творог дешевле, в какие часы слоты свободнее, как поставить повтор заказа. Он завёл папку. Обычную, картонную, с завязками, из тех, что лежат в любом хозяйственном. Туда складывались чеки: аптека, автошкола, мебельный, продукты, курсы, потом шины Алёне, потом зубной протез матери. Раз в месяц он скреплял пачку скрепкой и подписывал сверху карандашом: март, апрель, май.
Он не считал итог. Ему хватало того, что он видел: у матери в холодильнике всегда есть еда, а не полпачки творога и банка с чем-то прошлогодним; лекарства не кончаются на середине курса, потому что их привозят по чеку и с запасом; в аптеке на её фамилию оформлена карта и всё пишется.
В январе он нашёл Любу. Женщина лет сорока пяти, работала помощницей по хозяйству по часам, приходила с ведром и своими тряпками.
— Не нужна мне никакая сиделка, — заявила Нина Фёдоровна. — Я ещё не лежачая.
— Она не сиделка, мам. Она полы помоет, в ванной приберёт и сходит, куда надо.
— Я сама.
— Ты полы месяц не мыла.
— Откуда ты знаешь?
— Вижу.
Люба приходила два раза в неделю по три часа. Первые две недели мать ходила за ней по пятам и следила, потом стала усаживать её пить чай, потом начала рассказывать ей про отца, про завод, про то, как они с мужем стояли в очереди на квартиру. Люба слушала. Любе платили по часам, четыреста пятьдесят рублей час, и, судя по всему, в эти четыреста пятьдесят рублей входило умение слушать, потому что мать после её ухода звонила Петру бодрая, как после праздника.
— Петенька, а ты знаешь, что у Любы дочка на повара учится?
— Не знал.
— Вот. А ты говоришь.
Он ничего не говорил. Но перезванивал.
Восьмое марта собирали у матери. Стол накрыли в комнате, поставили нарезку, селёдку под шубой, Алёна принесла торт из кулинарии, Люба, которую тоже позвали, заглянула на полчаса и убежала к своим. Всё шло хорошо примерно до того момента, когда Рита отложила вилку.
— Я вот что хочу сказать, — начала она. — Раз уж все собрались.
— Рит, — сказала Нина Фёдоровна.
— Нет, мам, я скажу. Год. Ровно год, с марта по март, мы живём при этой его системе. И я хочу спросить при всех: Петь, тебе не кажется, что это унизительно?
— Что именно?
— Всё! — Рита говорила громко и явно не первый раз, было слышно, что она эту речь дома проговаривала. — Что мы должны бегать за бумажками. Что я в магазине как попрошайка объясняю, кто мне будет платить. Что у тебя папочка, чеки, всё записано. Мы твоя семья, а не твои подотчётные лица. Мы как будто под опекой у тебя живём.
— Мам, — тихо сказала Алёна.
— Помолчи. Ты-то на его деньгах и права получила, и ногти, и шины.
— Я на права сама четырнадцать тысяч доложила.
— Ой, доложила она.
Пётр сидел ровно, руки на коленях.
— Рит, ты хочешь, чтобы я давал наличными.
— Да! Как нормальные люди! Как ты пятнадцать лет давал! По-родственному.
— А что изменится?
— То, что я не буду чувствовать себя приживалкой! — Рита уже не могла остановиться. — Ты хоть понимаешь, сколько ты через эти свои реквизиты за год прогнал? Я считала. Триста сорок тысяч. Триста сорок, Петя! И всё это ты выдал не нам в руки, а куда тебе захотелось!
За столом стало очень тихо. Нина Фёдоровна поставила чашку.
— Сколько? — спросила она.
— Триста сорок, мам.
— Сколько-сколько?
— Мама, триста сорок тысяч рублей.
Мать посмотрела на сына. Потом на дочь. Потом опять на сына.
— Петя, это правда?
— Не считал, — честно сказал Пётр. — Может быть.
— А ты, Рита, считала, — сказала Нина Фёдоровна.
— Ну а что такого.
— Да ничего. — Мать помолчала. — Просто год назад ты за этим самым столом говорила, что у нас в семье деньги не считают.
— Я вообще не про это говорю!
— Ты про это говоришь, дочка. — Нина Фёдоровна сказала это без крика, ровно, и от этого вышло хуже, чем если бы она кричала. — Ты считала. Целый год считала, до последней бумажки. А я вот не знала. Я думала, он мне продукты возит, и всё.
— Мам, ты не понимаешь.
— Понимаю. Люба у меня по часам, Рит. Полы моет. А ты у меня когда в последний раз была? В ноябре была, за деньгами на зубы, и правильно, что приходила, я тебе всегда рада. А больше не была.
— То есть я теперь плохая, да?
— Ты не плохая. Ты моя.
— Мам, а зачем ты считала? — вдруг спросила Алёна.
— Что?
— Ты же каждый чек, который он присылал, куда-то записывала. Весь год.
— У меня память хорошая, в отличие от некоторых.
— Просто ты сейчас сказала, что это унизительно, — Алёна говорила медленно, будто сама с собой разбиралась. — А у тебя, получается, тетрадка была.
— Блокнот, — поправила Рита и сама услышала, что сказала.
Алёна встала и начала собирать тарелки, хотя никто не доел. Рита схватила сумку.
— Живите как хотите, — сказала она уже в прихожей. — Только потом не удивляйтесь.
Дверь закрылась не хлопком, а мягко, что почему-то было неприятнее.
Пётр доехал домой, снял куртку и достал из шкафа папку. Разложил пачки по месяцам на кухонном столе: март, апрель, май, и дальше до февраля. Взял калькулятор, потому что в телефоне было неудобно. Считал минут сорок, дважды сбился, начинал заново.
Триста сорок одна тысяча двести рублей.
Он посидел, посмотрел на цифру и почему-то улыбнулся. Рита округлила в свою пользу.
Больше она не звонила. Ни в марте, ни в апреле. Пётр раза три набирал сам, один раз она не взяла, другой раз ответила коротко: «Всё нормально, я занята», третий — сказала, что перезвонит, и не перезвонила. В апреле у неё сломалась стиральная машина, он узнал об этом от Алёны, позвонил в сервис, оплатил вызов и ремонт по счёту и сообщил сестре сообщением: мастер будет во вторник с двух до шести. Она ответила одним словом: «Спасибо». Точка в конце стояла как забор.
— Она отойдёт, — говорила Алёна. — Она всегда отходит, просто долго. Дядь Петь, ты не думай, я на её стороне не стою.
— Тебе и не надо ни на чьей стоять. Она мать.
— Я знаю. Просто мне стыдно за тот тост, если честно. Я тогда смеялась громче всех.
— Да все смеялись, — сказал Пётр. — Я тоже.
Права Алёна получила в мае, со второго раза, площадку сдала сразу, а город завалила из-за перестроения. В торговые представители её взяли, дали служебную машину, маленькую, белую, с наклейкой на борту, и она первым делом приехала на ней к деду в гараж, то есть к дяде, и просигналила.
— Ну как? — спросила она, вылезая.
— Зеркало правое подкрути, у тебя слепая зона будь здоров.
— Дядь Петь!
— Нормально всё, — сказал он. — Красиво.
А в конце апреля Пётр купил «Ниву». Не новую, конечно: две тысячи девятого года, у мужика с соседней улицы, за триста восемьдесят, из которых половина копилась с частных вызовов с осени. Машина была ржавая по порогам, но заводилась с полпинка, и раздатка не выла.
Валерьич, с которым они вместе восемь лет обслуживали холодильное оборудование по всей сети и который все эти годы звал его на рыбалку, увидел «Ниву» во дворе базы и минуты две ходил вокруг молча.
— Так, — сказал он наконец. — Отговорок больше нет.
— Нет, — согласился Пётр.
— Девять лет, Петруха. Девять лет я тебя зову. Ты мне что каждый раз говорил?
— Что машины нет.
— А ещё?
— Что сестре надо помочь.
— Вот. — Валерьич сплюнул. — В субботу в четыре утра у меня под подъездом. Червей я беру, палатку беру, ты берёшь термос и не опаздывай.
В субботу они выехали затемно и к шести были на месте, на старой дамбе, где Валерьич знал каждую яму. Клевало плохо, потом клевало хорошо, потом опять плохо. Разговаривали мало, как и положено.
Телефон зазвонил около десяти.
— Петенька, ты где? — бодро спросила Нина Фёдоровна.
— На рыбалке, мам.
— Где?!
— На рыбалке. С Валерьичем.
— Батюшки. — Мать помолчала, переваривая. — Ну хорошо. А я чего звоню. Люба сегодня пришла, я ей сказала, чтоб шкаф не трогала, а она всё равно разобрала и говорит: Нина Фёдоровна, у вас тут три пакета с пакетами. Представляешь?
— Представляю.
— И ещё. Зойка вчера хвасталась, что ей сын тоже доставку оформил, из другого города. А я ей говорю: так это мой Петя её научил, как оформлять-то.
— Научил.
— Ты рыбу-то поймал?
— Двух подлещиков.
— Ну куда тебе два подлещика, — расстроилась мать. — Ты там поесть возьми чего-нибудь нормального.
— Взял.
— Ну ладно. Ты вечером позвони, я тебе про Любину дочку расскажу, она на практику устроилась.
— Позвоню.
Он положил телефон в карман куртки и взялся за удочку. Валерьич покосился на него.
— Чего лыбишься?
— Да так, — сказал Пётр. — Мать звонит чаще стала.
— А раньше не звонила?
— Раньше звонила, когда деньги нужны были.
Валерьич подумал.
— А теперь?
— А теперь про пакеты с пакетами.
— Это, Петруха, называется жизнь наладилась, — серьёзно сказал Валерьич и подсёк.
