Мартовские ночи в Восточном Саяне ещё дышали ледяным холодом. Наша геодезическая экспедиция с невероятными трудностями продвигалась в глубь малоисследованных гор, таща на себе и на нартах всё снаряжение и продовольствие. За день люди выматывались так, что рады были короткому отдыху, а после скудного ужина тотчас засыпали крепким, почти мёртвым сном. В ту ночь нас приютили старые кедры, растущие группой под одним из многочисленных острогов. Ветродуй же, не переставая, гулял по тайге: то бросался на юг и возвращался оттуда с обманчивым теплом, то вдруг, изменив направление, улетал вверх по реке и приносил оттуда уже пронизывающий холод. Вот он-то и взбудоражил под утро наших собак.
За час до рассвета меня разбудил их лай — злобный, надрывный, с каким-то особенным остервенением. Днепровский, наш главный зверобой, был уже на ногах. Я вскочил, торопливо натянул верхнюю одежду и, отойдя от угасающего костра, прислушался. Лай доносился из соседнего ложка, и не было сомнения, что Лёвка и Черня — две наши промысловые лайки — держали какого-то зверя. Но кого? Порой до слуха доносился уже не лай, а рёв и возня, и тогда казалось, что собаки схватились врукопашную.
— Подъём! — крикнул я в сторону спящих товарищей, и лагерь мгновенно ожил.
Днепровский, коренастый забайкальский охотник с лицом, изрезанным ветрами и шрамами, молча заткнул за пояс топор, перекинул через плечо берданку и не торопясь стал на лыжи. Я же, с трудом сдерживая волнение, последовал за ним. Собаки продолжали лаять. Мы бесшумно двинулись к ложку.
Светало. Всё яснее вырисовывались горы, ущелья, лес. Перевалив небольшую возвышенность, мы увидели впереди тёмное пятно — густой ельник у подножия ската. Оттуда и доносился лай, по-прежнему злобный и напористый. Днепровский остановился, поднял руку:
— Надо ветер определить. Спугнём — уйдёт.
Мы задержались, проверяя направление ветра, чтобы скрадывать зверя против воздушной струи. Пришлось правой вершинкой обойти ложок и спускаться к ельнику с подветренной стороны. Вокруг всё больше и больше светало. Высоко над горизонтом повисла утренняя звезда — вестница наступающего дня. Собаки были уже совсем близко, но зверя не было видно. Мы пододвинулись вперёд и замерли у самого края ельника.
В такой момент мысль, зрение и слух работают с предельным напряжением. Зашатайся веточка, свались пушинка снега — ничто не ускользнуло бы от нашего взгляда. Сколько волнений рождают эти минуты! Какая огромная выдержка требуется от охотника! Пожалуй, в зверовой охоте именно эти мгновения — самые сильные, и их всегда вспоминаешь с наслаждением. А развязка, наоборот, часто оказывается чем-то обыденным.
Мы сделали ещё несколько шагов. И вот уже край небольшого ската, но в сквозных просветах ельника по-прежнему ничего не видно.
— Да что за дьявольщина! — выпрямился вдруг Днепровский. — На кого они так лают-то?
Минута напряжения оборвалась. Совсем близко, за колодой, вновь залаяли Лёвка и Черня.
— Соболь, наверное, — произнёс Прокопий тоном полного разочарования.
Мы вскинули ружья на плечи и потихоньку стали спускаться к собакам. Те, увидев нас, стали ещё больше неистовствовать. Тесня друг друга, они с каким-то отчаянным лаем приступали к небольшому отверстию, видневшемуся под корнями не толстой ели. Я подвернул к ним на лыжах. Любопытство толкало заглянуть в отверстие, но вдруг собаки отскочили в сторону, отверстие увеличилось, разорвалось, и из-под взвизгнувшего снега вырвался чёрный медведь. Он показался мне невероятно огромным. Я бессознательно сделал прыжок в сторону, лыжа подо мной сломалась, но я всё-таки удержал равновесие.
И тут же отчаянный крик Днепровского заставил меня оглянуться: зверь молниеносным наскоком сбил его с ног и, подобрав под себя, уже готов был расправиться. Но в этот почти неуловимый миг Лёвка и Черня разом насели на медведя и, вцепившись зубами, затрепали его зад. Зверь с рёвом бросился на собак. Те отскочили, и медведь опять навалился на Днепровского. Но собаки не зевали — вновь принялись трепать зверя, отвлекая его от Прокопия. Так продолжалось несколько раз.
Я стоял, держа наготове штуцер, но стрелять не мог. Прокопий, собаки и зверь — всё это одним клубком вертелось перед моими глазами. Наконец, разъярённый дерзостью собак, медведь бросился за Лёвкой и тут же наскочил на меня. Два выстрела, один за другим, прокатились по ельнику и эхом унеслись далеко по тайге. Всё произошло так неожиданно, что я ещё несколько секунд не мог осознать случившегося. А в пяти метрах от меня в судорогах корчился медведь. Лёвка и Черня, оседлав его, изливали на нём всю свою злобу.
Я бросился к Прокопию. Он сидел в ямке без шапки, с разорванной фуфайкой и окровавленным лицом, но улыбался — правда, какой-то принуждённой улыбкой, за которой скрывался только что пережитый ужас. Я помог ему встать. Он не дал осмотреть свои раны и, шатаясь, медленно подошёл к убитому зверю. Тот лежал уже без движения, растянувшись на снегу, а собаки всё ещё не унимались.
Прокопий, с трудом удерживаясь на ногах, поймал Черню, затем подтащил к себе Лёвку и обнял их. И крупные слёзы, скатываясь по его лицу, окрашивались кровью и красными пятнами ложились на снег.
Впервые за много лет наших совместных скитаний по тайге я увидел, как этот прославленный забайкальский зверобой расчувствовался до слёз. Мы не зря считали его человеком без нервов: за его плечами — сотни добытых зверей, много опасных встреч. Я однажды был свидетелем рукопашной схватки, когда раненная медведица, защищая малышей, бросилась на него и тут же уснула непробудным сном от его охотничьего ножа. Тогда он был спокоен, мне казалось, даже пульс его не изменился. А сейчас собаки растрогали охотника. Он обнимал их и действительно плакал. Я стоял, умилённый этой картиной, и не знал, что делать — прервать ли эту трогательную сцену или ожидать, пока Прокопий сам успокоится. Но собаки, видимо, вспомнили про медведя, вырвались из его рук, и снова их звонкий лай покатился по тайге.
Медведь сильно разорвал Днепровскому плечо и сберёздил когтями голову. При падении Прокопий неудачно подвернул ногу и вывихнул ступню. Я достал бинт и стал перевязывать его раны. Вскоре издали послышались голоса: по нашему следу шли товарищи, таща с собой на случай удачи двое нарт.
Зверь оказался очень крупным и довольно жирным. Внутренние органы были просто залиты салом — за ним не видно было ни почек, ни кишок. На спине, вдоль хребта и особенно к заду, толщина сала доходила до трёх пальцев. Мы все радовались, что Днепровский остался жив, и, конечно, были очень довольны добычей. У нас уже давно не было мяса, а впереди предстояла большая физическая работа по переброске груза на реку Кизыр.
Пока товарищи укладывали мясо на нарты, я осмотрел берлогу, устроенную медведем под елью. Потом мы с Арсением Кудрявцевым взяли под руки Прокопия и медленно повели его к биваку. Следом за нами шли усталые лайки Лёвка и Черня. Только сейчас мы заметили, что солнце давно оторвалось от гор. Тайга проснулась, вокруг было необычно светло и радостно. И табор наш преобразился. Больше всех был доволен повар Алексей Лазарев.
— Ну что, товарищ повар, давай разворачивайся! — приказывал он сам себе, позвякивая ножами. — Нынче клиенты пошли требовательные: похлёбочкой да мурцовочкой не довольствуются. Им говядинки подавай, да не какой-нибудь, а медвежатинки!
Теперь ему уже не нужно было за завтраком и ужином рассказывать нам о вкусных блюдах, чем он в последнее время разнообразил наш стол. На костре кипели два котла с мясом, жарилась печёнка, топился жир. Тут же, у разложенного по снегу мяса, товарищи расправляли медвежью шкуру. Картина была достойная кисти художника.
—
Но был в том году и другой случай. Глубокая осень уже вступила в свои права. Сумрачно качались по ветру оголённые берёзы, неслышно шумела река, птиц нигде не было заметно — всё давно отлетело, угомонилось и молчало, тихо ожидая зимы. Такой всегда кажется осень в тайге. Но это обманчиво: на самом деле в эту пору тайга жила ещё более бурной жизнью. Наступила брачная пора парнокопытных. По хребтам и скалистым острогам ревели изюбры, по тайге и марям мотались лоси-быки, а по заросшим ягелем тундрам — дикие олени. Жизнь этих животных в осеннюю пору была совсем необычной: брачная пора ослабляет быков, и они ожесточённо дерутся из-за своих подруг.
Мы пробирались в свой лагерь, расположенный далеко в вершине реки Имбуй. Моими спутниками снова были Василий Мищенко и Прокопий Днепровский — оба испытанные зверобои и знатные промышленники. С нами, как всегда, шли две промысловые собаки, Лёвка и Черня.
Миновав последний прижим по реке, мы вышли из узкого ущелья, и перед нами открылась широкая падь, поросшая густым ирняком. Звериная тропа, по которой мы шли, то прижималась к реке и змейкой вилась по чёрному ернику, то выходила к тайге, и тогда наш путь шёл по увалам. Внезапно собаки заволновались. Идущий впереди Прокопий остановился. Мищенко снял шапку, прислушался и долго смотрел по сторонам.
— Обманывают, однако, — тихо сказал он.
Но собаки настойчиво тянули нас к реке. Мы ещё раз осмотрелись — кругом было тихо, ничто не нарушало покоя.
— Не иначе, где-то зверь жирует. Идти придётся, — сказал Прокопий, снимая котомку.
Оставив пожитки на тропе, мы, сдерживая разволновавшихся собак, свернули к реке. Впереди шёл Черня. Я тогда впервые увидел работу этого замечательного кобеля. В нём всё было подчинено моменту: с большим знанием дела, с толком, с темпераментом он выполнял свои обязанности. Глаза, нервы, слух — всё в этот миг представляло одно целое и было устремлено к зверю, которого он своим замечательным чутьём улавливал на очень далёком расстоянии. Его раздутые ноздри жадно втягивали воздух, он торопился, крутил от возбуждения хвостом, но изредка поглядывал на Мищенко. Тот сдерживал его, натягивал поводок и привычными словами забронил собаку:
— Ты смотри мне, ишь, негодный парень!
После такого окрика Черня немного успокаивался и послушно шёл впереди. Вскоре он подвёл нас к реке. Мы перешли её и, выйдя на берег, звериной тропой свернули влево. Моему любопытству не было предела. Я наблюдал за Черней и восхищался им. У ключа Черня задержался: подняв высоко морду, собака длинным вздохом потянула воздух и тут же со всех ног бросилась в сторону.
— Держи! — шепнул Прокопий.
Черня до хрипоты натянул поводок, но после угроз Мищенко затих. Я стоял и не понимал, что случилось. Кто-то совсем близко ломал лес.
— Медведь? — обратился я к промышленникам, но Прокопий ничего не ответил. Он передал мне Лёвку, снял с плеча берданку и подал знак следовать за ним.
Близился вечер. Клочьями по небу ползли облака, по тайге шумели ещё не опавшие листья берёз. Крадучись, мы вышли на стрелку и, подобравшись к обрыву, прислушались. Кто-то бросился в чащу, затем послышался протяжный стон и какая-то возня. Что это могло быть? Уже не в силах сдерживать любопытство, мы привязали собак и осторожно поползли вперёд.
И тут моему взору представилось необычное зрелище. Буквально в ста метрах от нас, на маленькой полянке у ручья, дрались два сохатых. Сцепившись рогами, они с чудовищной силой напирали друг на друга. Из-под ног клочьями летела земля, трещал ломаемый лес, оба зверя громко стонали. Это была не просто схватка — бились насмерть. Стон, треск, стук рогов наполняли долину, и борьба с каждой минутой становилась всё ожесточённее и яростнее.
Одно обстоятельство привлекло моё внимание: один из быков был заметно крупнее другого. Он легко отбивал удары противника, с большой ловкостью сам нападал и будто шутя иногда отступал. Меньший же бык был намного слабее и имел уже несколько ран. Видно, неудачи сильно обозлили его: он торопился, падал, стонал, но не сдавался. Рядом с поляной, прикрываясь кустами, стояла самка. Не отводя глаз, она следила за дракой. Всякий раз, когда схватка превращалась в особенно яростную и рёв озлобленных быков нарушал безмолвие тайги, её тоже охватывало беспокойство: она вытягивала шею и, насторожив уши, мотала своей несуразной комолой головой.
Летели минуты. Не щадя себя, дрались быки, эти лесные великаны. Но вот наступила развязка. Меньший бык стал заметно сдавать: он ослаб и совсем перестал нападать, хотя какая-то внутренняя сила ещё заставляла его сопротивляться. Из кустов ближе к дерущимся вышла самка, и большой зверь ещё яростнее набросился на противника. Он выбил его с поляны и, напирая всей силой, стал теснить соперника к ключу. Отступая, побеждённый валил лес, ломал колодник, припадал к земле.
Мы, забыв про осторожность, приподнялись и потихоньку подошли к обрыву. Бой заканчивался. Большой зверь наконец сбил сильным ударом противника, но сам, подскользнувшись, упал на колени. И в одно мгновение меньший зверь ловким прыжком бросился в сторону и со всего размаха всадил два острых конца рогов в бок соперника. Тот вздыбил, мотнул в воздухе рогами и со страшным рёвом свалился на землю.
Мы не успели прийти в себя от такой неожиданной развязки, как на поляне вдруг залаяли собаки. В березняке уже не было матки — следом за ней исчез и меньший бык. Мы подошли к зверю. Вокруг земля была вся взбита ямами, всюду валялись клочья шерсти, поломанный лес. Лёвка со злобой стала рвать шерсть на спине быка, а Черня настойчиво добирался до его морды. Зверь с большим трудом приподнимал голову, отмахивался от Черни и пытался сбросить Лёвку со спины.
Перед нами лежал лесной великан. Зверь был необычных размеров, в полной силе и красоте. Его могучие ноги, носившие его с лёгкостью птицы по лесным просторам и зыбунам, теперь беспомощно лежали на траве. Красивые большие рога своей тяжестью клонили голову к земле, а из глубоких ран, обливая землю, текла чёрная кровь. При нашем появлении зверь не попытался вскочить и не выразил испуга. Он тяжело дышал и последними усилиями боролся со смертью.
Тут из-за туч прорвалось солнышко и тёплыми лучами осветило поляну. Мы стояли молча, и каждый по-своему переживал трагедию зверя. И вдруг бык, будто разбуженный солнцем, медленно приподнял голову и чёрными выразительными глазами посмотрел на нас. Две мокрых полоски шли от глаз до его подбородка. Он продолжал смотреть, и капля за каплей слёзы покатились по этим полоскам. Умирая, бык плакал.
Я посмотрел на своих спутников — зверобоев, чьё прошлое состояло из сотен добытых зверей, десятков медвежьих берлог, риска и смелости. Но слёзы зверя смахнули с их лиц прошлое. Они стояли перед плачущим зверем приниженные, охваченные чувством жалости. А зверь плавно опустил голову, глубоко вздохнул, потянулся и затих. Затих уже навсегда.
—
С тех пор прошло немало лет. Я много раз бывал в тайге, видел разное. Но те два случая помню до сих пор. В первый раз, мартовским утром, суровый охотник плакал, обнимая собак, спасших ему жизнь. А во второй, осенним вечером, умирающий лесной великан плакал перед людьми, которые пришли слишком поздно, чтобы что-то изменить. И оба раза слёзы — будь то человека или зверя — говорили об одном: жизнь в тайге жестока, но даже в самой жестокости есть место для сострадания. Просто нужно уметь его увидеть.
