— Деревенского в зятья взять?! Да я лучше в петлю полезу! — Валентина Сергеевна швырнула фотографию на стол так, что чашка подпрыгнула и звякнула о блюдце.
— Мама, это Гриша, а не бандит с большой дороги! — Марина подобрала снимок, разгладила уголок.
— Гриша, Гриша… Тракторист он, вот кто твой Гриша! Я тебе консерваторию оплачивала, а ты мне трактористку в подоле принесёшь?
— Он не тракторист, он фермер. У него своё хозяйство, коровы, теплицы…
— Коровы?! — Валентина Сергеевна всплеснула руками и опустилась на стул, будто ноги отказались держать. — Люди добрые, у неё жених коровам хвосты крутит, а она мне про хозяйство рассказывает!
За окном загудела машина — резко, требовательно, три коротких сигнала. Марина метнулась к подоконнику, отдёрнула тюль.
— Он приехал! Мам, пожалуйста, хоть сегодня не начинай…
— А чего начинать-то? Я уже всё сказала. — Валентина Сергеевна поднялась, одёрнула кофту, будто готовилась к бою. — Пусть заходит, погляжу на этого агронома.
В дверь позвонили. Марина рванулась открывать, но мать оказалась быстрее — распахнула сама, встала на пороге, скрестив руки.
На лестничной площадке стоял высокий парень лет тридцати, в чистой, но явно не модной рубашке, с букетом полевых ромашек в руках. Пахло от него сеном и почему-то яблоками.
— Здравствуйте, Валентина Сергеевна. Григорий. — Он протянул букет.
— Ромашки. Как трогательно. — Она даже не пошевелилась, чтобы взять цветы. — А почему не розы? Или в деревне у вас розы не растут?
— Растут, — спокойно ответил Гриша. — Только Марина ромашки любит больше. Она сама говорила.
Марина, стоявшая за спиной матери, вспыхнула — и от смущения, и от того, что он запомнил.
— Проходите, раз пришли. — Валентина Сергеевна развернулась и пошла на кухню, не оборачиваясь. — Только учтите: у нас скатерть белая, а не как у вас там, в хлеву.
— Мама! — выдохнула Марина.
— А что мама? Я правду говорю. Пусть привыкает, если жить с нами собрался.
Гриша молча снял ботинки у порога, аккуратно поставил их у стены, носками к двери — как в армии учили. Марина заметила это и почему-то именно в этот момент почувствовала, как сжимается горло.
На кухне уже стоял чайник, и Валентина Сергеевна разливала чай, звеня ложечкой о фарфор чуть громче обычного.
— Так, — она поставила чашку перед Гришей с таким стуком, что чай выплеснулся на блюдце. — Расскажите-ка нам, молодой человек, чем вы там, в своей деревне, дочь мою кормить собираетесь. У неё, между прочим, консерватория за плечами.
— Морковкой, — серьёзно ответил Гриша.
Повисла пауза.
— Что, простите?
— Морковкой кормить буду. И картошкой. И молоком парным, не тем порошковым, что вы в магазине берёте. — Он отпил чай, не отводя взгляда. — А на скрипке пусть играет сколько влезет. Я ей уже сарай под студию присмотрел.
Валентина Сергеевна открыла рот и не нашла что сказать.
Марина не выдержала — прыснула в кулак, отвернулась к окну, будто разглядывая что-то на улице. Валентина Сергеевна метнула на дочь взгляд, полный немого возмущения, но тут же взяла себя в руки.
— Сарай под студию, значит. — Она поставила чашку, вытерла руки полотенцем, хотя они были сухими. — А образование ваше какое, если не секрет? Или в вашем хозяйстве дипломы коровам выдают?
— Агрономический факультет, — Гриша не повёл бровью. — Красный диплом. Могу показать, если не верите.
— Верю, верю. — Она махнула рукой, но в голосе прозвучала фальшь. — Только диплом дипломом, а земля землёй. Знаете, сколько у нас в семье было таких, кто с земли начинал и на земле же заканчивал? Мой отец всю жизнь на заводе, а не в поле горбатился, и то еле концы с концами сводил.
— Мама, ну хватит уже сравнивать… — Марина села рядом с Гришей, накрыла его руку своей.
— А я не сравниваю. Я предупреждаю. — Валентина Сергеевна тоже села, напротив, и её взгляд впился в этот жест — в переплетённые пальцы дочери и деревенского парня. — Ты хоть понимаешь, что тебя ждёт? Огород, куры, навоз этот ваш… А зимой что? В избе сидеть, дрова колоть?
— У нас газ, — тихо сказал Гриша. — И дом кирпичный, три года как построил своими руками. С мамой вдвоём строили, после того как отец умер.
Марина замерла. Об этом она ещё не слышала.
— Мама умерла в прошлом году, — добавил он после паузы. — Так что дом теперь пустой стоит. Ждёт, кому нужным станет.
Валентина Сергеевна отвела взгляд, зачем-то поправила скатерть, хотя та и так лежала ровно.
— Соболезную, — буркнула она, и впервые за вечер в её голосе не было яда.
Марина сжала руку Гриши крепче. За окном начинало темнеть, и в кухне вдруг стало непривычно тихо — без криков, без язвительных фраз, только тиканье старых часов на стене да звон ложечки, которую Валентина Сергеевна крутила в пустой чашке, не замечая этого.
Валентина Сергеевна медленно поднялась со стула. Марина напряглась, готовясь к новому взрыву, но мать вместо этого подошла к окну, встала спиной к обоим, глядя на вечерний двор, где под фонарём качались голые ветки тополя.
— Насовсем, — повторила она тихо, будто пробуя слово на вкус. — Ты понимаешь, что это значит? Я тебя одну растила. С четырёх лет, после того как отец ушёл. Ночами не спала, когда ты болела. На двух работах тянула, чтобы ты в музыкальную школу ходила, чтобы у тебя было всё, чего у меня не было.
— Я помню, мама. — Голос Марины дрогнул. — Я всё это помню и благодарна тебе…
— Благодарна! — Валентина Сергеевна резко обернулась, и в глазах у неё блестело то, что она изо всех сил сдерживала весь вечер. — А теперь возьмёшь и уедешь в глушь, к человеку, которого знаешь без году неделю! А я останусь одна в этой квартире, с этими часами тикающими, и буду по телефону слушать, как у тебя куры несутся!
— Валентина Сергеевна, — тихо начал Гриша, впервые за весь разговор поднявшись со стула. — Можно я скажу?
— Ну говорите, раз уж начали всё разрушать. — Она махнула рукой, но не перебила.
— Я не собираюсь забирать Марину навсегда. — Он подошёл ближе, но не настолько, чтобы это выглядело давлением. — У нас в деревне два часа на машине, не больше. Дорогу расширили в том году, асфальт положили. Хоть каждые выходные приезжайте, у нас комната для гостей готова, я специально…
— Специально что? — перебила она, но уже без прежней злости, скорее с недоумением.
— Специально для вас обустроил. Ещё до того, как познакомился с вами лично. Марина рассказывала, что вы любите герань разводить — я вам подоконник южный присмотрел, светлый.
Валентина Сергеевна замерла. Марина тоже смотрела на него удивлённо — об этом он ей не говорил.
— Вы серьёзно? — прошептала Валентина Сергеевна, и голос её впервые за вечер потерял всю остроту.
— Серьёзнее некуда. — Гриша полез в карман куртки, достал сложенный листок, протянул ей. — Вот, я тут набросал план дома. Ваша комната — с отдельным входом на веранду, чтобы вы, когда захотите, могли и уединиться, и с внуками потом посидеть.
При слове «внуками» Валентина Сергеевна судорожно вдохнула и опустилась обратно на стул, глядя на неровный чертёж карандашом — комнаты, подписанные детским почерком уверенного в себе человека, который явно не привык врать.
— Ты ему рассказала про герань? — спросила она у дочери, не поднимая глаз от листка.
— Рассказала, — кивнула Марина, и в её голосе прозвучала робкая надежда.
— А про то, что я борщ варю только на говяжьих рёбрышках, тоже рассказала?
— И это тоже.
Валентина Сергеевна долго молчала, разглядывая план дома, будто искала там подвох. Потом подняла глаза на Гришу — уже без прежней колючести, но и без полной капитуляции.
— Ладно. Приеду посмотреть. Своими глазами. И если хоть одна корова окажется грязной — свадьбы не будет.
Марина бросилась обнимать мать, а та, всё ещё держа в руках чертёж, впервые за вечер позволила себе едва заметную улыбку.
Валентина Сергеевна стояла на веранде того самого дома, что был нарисован на клочке бумаги, и щурилась на закатное солнце, разливавшееся над полем подсолнухов. В руках она держала лейку — поливала герань на южном подоконнике, том самом, который Гриша обустроил ещё до знакомства с ней.
— Мам, ужинать! — крикнула из кухни Марина, и в открытое окно потянулся запах борща — на говяжьих рёбрышках, всё как положено.
— Иду! — Валентина Сергеевна не спешила уходить, разглядывала грядки внизу, где Гриша, закатав рукава, показывал что-то соседскому мальчишке — как правильно окучивать картошку.
За три месяца многое изменилось. Свадьбу сыграли скромную, в саду, под теми же яблонями, что пахли в тот первый вечер знакомства. Валентина Сергеевна плакала — не от горя, а неожиданно для самой себя. Соседи, поначалу косившиеся на городскую сватью, быстро оттаяли, когда та привезла на застолье фирменный торт «Наполеон» и не побрезговала мыть посуду вместе со всеми.
— Валентина Сергеевна! — окликнул её Гриша снизу. — Идите, покажу кое-что!
Она спустилась, отряхивая руки о фартук — тот самый, который дочь подарила ей на новоселье с вышитой надписью «Главная по герани». У теплицы Гриша остановился, показал на грядку с укропом и петрушкой.
— Это ваше. Специально для вас место оставил, что хотите — то и сажайте.
Валентина Сергеевна посмотрела на клочок земли, на зятя, который стоял рядом, ожидая её реакции, будто мальчишка, показывающий пятёрку в дневнике.
— Знаете, Гриша, — сказала она медленно, — я ведь как узнала про деревенского жениха, думала — всё, потеряла дочь. А оказалось…
— Оказалось что? — тихо спросил он.
— Оказалось, приобрела зятя. И огород. — Она усмехнулась, впервые за долгое время легко, без горечи. — И даже, кажется, немного покой.
Со стороны дома донёсся смех Марины — она вышла на крыльцо с половником в руке, звала всех к столу. Валентина Сергеевна поглядела на дочь, счастливую, загоревшую, совсем не похожую на ту бледную девушку, что боялась признаться матери в своей любви.
— Идёмте, — она махнула Грише рукой, — а то борщ остынет. И учтите — рецепт я вам не отдам. Это только для своих.
— Так я уже свой, — улыбнулся Гриша, и в этой простой фразе было больше правды, чем во всех громких словах, сказанных за последние три месяца.
Они пошли к дому, где на веранде, освещённой закатным солнцем, их ждал стол, накрытый на троих — с бабушкиными рюмками, которые Марина всё-таки привезла из города, и с герванью на подоконнике, что тянулась к свету.
