– Саш, ты хоть предупредил Аллу, что сегодня приезжаешь? – Вадим перекинул армейскую сумку с одного плеча на другое и посмотрел на меня.
Поезд уже притормаживал на станции, колеса визжали на стыках рельсов, а в тамбуре сильно пахло угольной гарью.
– Нет, – я ухмыльнулся, поправляя воротник. – Зачем? Хочу сюрприз сделать. Год же не виделись, только письмами жили. Представляешь ее лицо?
Вадим странно посмотрел на меня, потом тяжело вздохнул и опустил глаза. Мы жили на одной улице через три дома, знали друг друга с самого детства, и такое его поведение мне сразу показалось странным.
– Слушай, Саш… Давай так, – он потрогал шершавую ручку купейной двери. – Я сейчас выйду на перрон первым. Ты подожди минуты три-четыре, не спеши. Выйдешь следом и сам все увидишь. Ничего тебе сейчас говорить не буду.
– В смысле? – я насупился, чувствуя, как внутри натягивается какая-то невидимая струна. – Что за загадки, Вадик? Что-то дома случилось? С матерью? С Аллой?
– Ничего с твоей матерью не случилось, с моей тоже. Просто сделай, как я прошу. Выйди позже.
Вадим подхватил свои вещи и протиснулся к выходу, как только проводник с грохотом откинул подножку. Я остался стоять в тамбуре. Пассажиры с чемоданами и баулами обходили меня, кто-то задевал локтями. Часы на стене показывали ровно четыре часа дня. Потянулись самые долгие три минуты в моей жизни.
Когда я наконец сошел на платформу, народу на станции было много: кто-то обнимался, кто-то тащил тяжелые сумки, где-то плакал ребенок.
Я огляделся по сторонам. И тут взгляд зацепился за знакомую яркую желтую куртку.
Алла стояла возле кирпичной будки кассы. Моя Алла, которая в каждом письме клялась ждать. Но она стояла не одна.
Она буквально повисла на шее у Вадима. Обнимала его, приподнимаясь на цыпочках, и целовала, совершенно не стесняясь людей вокруг.
У меня внутри все оборвалось. Я стоял с деревянными ногами и не мог сделать даже шаг вперед.
Вадим отстранил ее от себя и развернул к вагонам.
– Повернись, Алла, – громко и отчетливо произнес он, так что я услышал его даже сквозь шум уходящего состава. – Посмотри, кто за мной идет.
Она резко обернулась. Нас разделяло метров десять. Ее улыбка исчезла. Она сжала края своего шарфа и сделала шаг назад, случайно наступив в грязный сугроб.
– Саша?..
Вадим подошел ко мне и посмотрел прямо в глаза.
– Извини, братуха, что вот так. Но по-другому ты бы мне просто не поверил. Сказал бы, что я клевещу на твою невесту из зависти. А так – сам все своими глазами увидел.
– Что это значит? – я перевел взгляд с него на Аллу. Голос звучал спокойно, хотя внутри все кипело от злости и непонимания.
– А то и значит, – Вадим сплюнул на шпалы. – Полгода назад она дочку родила. Твою, между прочим, дочку, Аленку. Только пока ты там служил, она тут без дела не сидела. Со мной крутила, с Серегой с верхней улицы гуляла. Каждую неделю новый кавалер. Я специально согласился сегодня с ней встретиться, когда она узнала, что я этим поездом еду. Знал же, что ты тоже едешь.
Алла стояла молча, опустив голову. Вся ее прежняя уверенность и красота, про которую писал весь наш поселок, куда-то улетучилась.
– Это правда? – спросил я ее.
– Саш… – Она попробовала сделать шаг ко мне, но остановилась. – Я ждала. Сначала ждала. А потом тяжело стало одной, беременная же была… Я не хотела, честно.
– Дочка где? – перебил я ее.
– У мамы дома.
Я подхватил свой армейский баул, поправил лямку и пошел прочь с перрона. Не стал больше слушать ни ее оправданий, ни объяснений. В тот вечер я так и не зашел к ней, хотя наш дом стоял всего через пять дворов от ее палисадника.
—
Жизнь в маленьком поселке – штука суровая. Здесь ничего не скроешь, хоть забор в три метра выстрой. История с нашим возвращением разлетелась по улицам за пару дней. Соседи перешептывались за спиной, кто-то сочувствовал, кто-то откровенно злорадствовал.
Алла после того случая пыталась ко мне приходить. Раз пять прибегала к нашей калитке, плакала, просила поговорить, дочку Аленку на руках приносила. Девочка была совсем крошечная, светленькая, с моими глазами – тут даже никакой экспертизы не требовалось, и так все всё понимали.
Но переступить через то, что увидел на станции, я не смог. Как вспомню ее на шее у Вадима – так сразу всё внутри леденеет. Вадим, кстати, тоже с ней встреч больше не искал. Открыл мне глаза и ушел в сторону, будто ничего и не было.
Я устроился работать в местный автопарк механиком. День и ночь копался в моторах, чтобы домой приходить только спать и не думать ни о чем лишнем. Дочке помогать начал сразу: отдавал матери половину зарплаты, а та уже носила Алле деньги, детские вещи, смеси и игрушки. Сам к ним в дом не ходил. Если видел Аллу на улице с коляской – просто переходил на другую сторону дороги.
Аленке уже исполнилось три года, она бегала во дворе в смешной красной шапке с помпоном и уже хорошо выговаривала слова.
В тот летний вечер я застрял в гараже дотемна – перебирали коробку передач на старом «пазике». Возвращался домой пешком, когда уже зажглись редкие уличные фонари. Возле колодца на нашей улице стояла девушка с ведрами.
Я подошел ближе и узнал Марину – младшую сестру Аллы.
Они были похожи внешне: те же темные вьющиеся волосы, те же карие глаза. Но если Алла всегда была громкой, заметной, любила яркие платья и мужское внимание, то Марина росла тихой, спокойной. В компании никогда не лезла, больше с книжкой на крыльце сидела.
– Давай помогу, – я подошел и взял у нее из рук деревянное коромысло. – Тяжело же.
Марина ойкнула от неожиданности, выпрямилась и поправила съехавший набок платок.
– Спасибо, Саш. А то папа на смене, а мама спину сорвала, воду некому принести.
Я донес ведра до их калитки, поставил у крыльца. Аллы дома не было – она, кажется, уехала в районный центр за покупками. Марина вынесла мне из дома кружку холодного кваса.
– Как Аленка? – спросил я, отпивая из кружки.
– Растет, – Марина вздохнула и посмотрела на меня. – На тебя очень похожа. Вся в вашу породу пошла, даже привычка лоб морщить, когда задумывается. Ты бы зашел как-нибудь, Саш. Она же спрашивает.
– Не могу я туда ходить, Марин. Ты же сама все знаешь.
– Знаю, – согласилась она. – Все в нашем поселке знают. Но ребенок-то ни в чем не виноват.
В тот вечер мы простояли у калитки почти час. Просто разговаривали – о работе, о погоде, о том, как сохнет картошка на огороде. Без всякой любовной подоплеки, без намеков. Мне впервые за эти два года стало легко общаться с кем-то из их семьи.
—
Наши встречи с Мариной стали постоянными. Сначала случайно пересекались у магазина или возле колодца, потом я стал специально ходить той дорогой, где она возвращалась с работы из сельской библиотеки.
Жители нашего поселка, конечно, сразу начали чесать языками.
«Надо же, – шептались бабки на скамейках, – от старшей сестры к младшей переметнулся! Вот так семейка!»
Но нам было все равно. Марина оказалась совсем другим человеком – чуткой, молчаливой, очень доброй. Рядом с ней у меня пропало постоянное ощущение тревоги и ожидания подвоха, которое осталось после Аллы.
Осенью мы расписались.
Алла на нашу роспись не пришла. В тот день она закрылась у себя в комнате и не выходила до самого вечера. Но скандалов устраивать не стала. Видимо, чувствовала свою вину перед сестрой и передо мной.
После свадьбы мы с Мариной сняли небольшой деревянный дом на противоположном конце поселка. Жили спокойно, без лишних потрясений. Марина отлично вела хозяйство, в доме всегда пахло свежим хлебом.
Аленка часто прибегала к нам в гости. Марина относилась к ней без ревности или обиды. Я наконец-то смог нормально общаться с дочерью – покупал ей кукол, учил кататься на трехколесном велосипеде, забирал к нам на выходные.
Алла же осталась одна. Года два или три после нашей свадьбы она вообще почти ни с кем из мужчин не встречалась. Вся ее прежняя влюбчивость и желание нравиться каждому встречному парню куда-то улетучились. Она устроилась работать на местную швейную фабрику, все свободное время отдавала дочке и огороду.
Иногда, когда я приводил Аленку обратно домой, мы пересекались с Аллой у ворот. Разговаривали сухо, только по делу:
– Новые сапожки ей купил, на зиму хватит.
– Спасибо, Саш.
Никаких прежних чувств между нами не осталось. Боль утихла, оставила лишь глубокий рубец и понимание, что прошлые ошибки уже не исправить.
—
Время летит быстро, особенно когда жизнь входит в ровную, спокойную колею. У нас с Мариной родились двое своих ребят – старший сын Мишка и дочка Света. Наш дом расширился: я пристроил большую веранду, сделал крепкий кирпичный гараж, посадил сад.
Аленка уже училась в пятом классе, росла настоящей помощницей.
Алла долго жила одна. В поселке уже все привыкли к тому, что она так и останется одиночкой с ребенком. Но когда Аленке исполнилось десять лет, в наш район приехал новый агроном – вдовец по имени Виктор, человек степенный, рассудительный и молчаливый.
Он долго ухаживал за Аллой. Не так, как те парни в молодости – без гармошек и пьяных гулянок под окнами. Просто помогал по хозяйству, привозил дрова, чинил крышу, находил общий язык с Аленкой.
И через год они расписались.
Изменилась ли Алла? Очень. От той легкомысленной девчонки, которая когда-то висела на шее у Вадима на перроне, не осталось и следа. Она стала молчаливой, сдержанной женщиной, прекрасной хозяйкой и заботливой матерью. С Виктором они прожили спокойно, родили еще двоих мальчишек-близнецов.
Однажды в теплый майский день я шел с работы через центральную площадь поселка. Возле продовольственного магазина стояли Марина и Алла. Они о чем-то оживленно разговаривали.
Алла повернулась, увидела меня и помахала рукой:
– Саша, привет! Вы вечером к маме загляните, она пирогов с черникой напекла.
– Привет. Зайдем обязательно, спасибо, – проговорил я в ответ и взял Марину за руку.
Мы пошли дальше по улице вместе. Солнце заходило за старыми ветлами у реки, в палисадниках цвела сирень, а из открытых окон домов доносились звуки радио.
Иногда нужно пройти через очень больной поворот, чтобы каждый в итоге оказался именно на своем месте. Ошибки молодости остались там, на холодном перроне, и рассеялись, как дым от ушедшего поезда. Настоящее же оказалось простым, понятным и по-настоящему ценным.
