Ноябрь в нашей благочестивой семье — месяц боевых действий.
— Люба! Мы в этом году будем капусту солить или нет?!
— Толя, а ты вообще как думаешь? Когда бочки из погреба притащишь, тогда и засолим. Весь город уже насолил и доел, одни мы, как обычно, тянуть будем до декабря!
— Какая же ты невыносимая и злая женщина, Люба, а ведь в церковь ходишь! Я всегда говорил — попы до добра тебя не доведут!
— Толик, при чём тут попы вообще. Господи, за что мне послан этот человек?! За что?!
— Любаня, мои страдания с твоими и сравнивать нечего, не причитай. Ты терпишь только меня одного, а я — всю твою родню во главе с тёщей. Пошёл я в погреб, Люб, пора уже…
— Дорогой, у меня к тебе одна просьба: давай не как в прошлый раз — вернись из погреба не через два дня, как в прошлый раз, а сегодня же, и с бочками, а не с похмельем и приятелем Петей!
— Люба!!! Да что с тобой вообще разговаривать, эх… Никогда ты меня не понимала и не ценила. А я ведь…
Так мама с отцом ведут перепалку, а потом… два великих драматических артиста скрещивают взгляды и молча расходятся по углам.
Зачем нашей семье требовалось столько квашеной капусты, я не понимаю до сих пор. На ближайшем рынке закупалось сто (сто!!! вам не послышалось) килограммов капусты и тридцать килограммов моркови. Весь этот урожай грузился в старую детскую коляску и в несколько заходов везся домой.
Капуста валялась по всей квартире, источая ровно тот аромат, который и полагается источать капусте, а я, пребывая в глубочайшем унынии, понимала: и в этом году не отвертеться.
Ритуал жертвоприношения капустных кочанов беспощадному бочковому божеству был отработан у нас до автоматизма.
От принципа «долго запрягать, да быстро ехать» наша благочестивая семья не отступала ни на шаг.
Неделю отец только собирается за бочками. Ещё неделю моет их хитрым дедовским способом — содой и горчицей (никакой химии, только здоровый образ жизни). Сушит бочки. Потом внезапно вспоминает, что забыл камни для гнёта! Ищет камни. Моет камни. Сушит камни.
Мама, зная своего мужа, молчит. Кипит изнутри, но молчит. Она изучила его вдоль и поперёк и знает всё о правильной сушке камней. За сорок-то лет брака — приучил, чего уж там.
Молча достаёт из мешка первый попавшийся кочан, с чуть подгнившим верхним листом, и испепеляющим взглядом смотрит на отца.
— Люба, не выводи меня из себя! Хочешь, чтобы всё, как у твоей мамочки в семьдесят восьмом, сгнило? Нет? Тогда стой и молчи, не тычь в меня дряблыми листьями, не нервируй!
Мама молча, с достоинством, отрывает подгнивший лист с кочана и торжественно, будто орденскую подушку, несёт его в мусорное ведро.
И тут все разом вспоминают, что забыли про специальную палку, которой нужно протыкать капусту в бочке. Не помыта, не высушена, валяется где-то в погребе! Отец уходит за палкой. Возвращается без палки, зато с весёлым приятелем Петей.
Похмелье. Судный день откладывается снова.
Капустные кочаны молчат, копируя маму, но по запаху уже понятно, о ком они думают. Они негодуют.
И тут — раз! Приходишь из школы, а кухня уже похожа на анатомический театр. Мама — в бабушкином белом платке и чёрном сатиновом фартуке, в руке — трофейный дедовский секач, эмалированные вёдра сверкают, торжественные бочки с пропаренными нутрами стоят наготове. Шинковка притаилась в засаде…
Торжественный отец чистит первую морковь.
— Люба, а ты соль проверила? А то опять, как у твоей матушки в восемьдесят четвёртом с йодированной — всё пересолили, всё сгнило, хоть вы там и молились, чуть лбы себе не разбили. Капусте до ваших молитв дела нет. Ей соль нужна правильная!
Мама на мгновение замирает, как жена Лота, и понимает: на этот раз промахнулась она, а не папенька, как бы ей ни хотелось обратного.
Молча смотрит на меня.
Я молча беру сумку, деньги и иду в магазин за правильной солью.
С обеда и до глубокой ночи в доме воцаряется полная трудовая идиллия и взаимопонимание. Религиозные разногласия верующей матери и отца-агностика на время великого засола прекращены.
Сверкает трофейный секач, скрипит от натуги шинковка.
Родители вспоминают детство, юность, подкалывают друг друга, шутят…
Всю эту идиллию портит только моё несчастное лицо.
«А вы пошинкуйте тридцать килограммов моркови, я на вас посмотрю…»
— Люба, ну и в кого она у нас такая лентяйка растёт? Петь, спать да читать. Не будет с неё толку. Хоть бы замуж отдать — так ведь вернут через неделю…
Длиннее дня засола, пожалуй, был только легендарный день битвы с пятью царями, когда солнце и луну остановили.
Время в нашей отдельно взятой квартире буквально прекращало течь. Родители были войском-победителем, а я олицетворяла собой всех пятерых поверженных царей. Побеждали, разумеется, родители.
Отдельным пунктом шло изготовление «резки для верха» — маленькие и средние кочаны резались на четыре части и укладывались рядами в середину бочки.
Это означало конец мучений.
Заслышав, что пора класть верхний слой, я оживала — понимала, что дело близится к финалу.
Капуста в бочках ещё недели три томилась у нас на кухне, пускала пузыри, выделяла положенное количество молочной (или какой-то там ещё) кислоты, протыкалась правильной палкой, придавливалась гнётом из правильных камней, а потом, уже к декабрю, отправлялась на покой — в погреб.
Но это происходило уже не так торжественно и заметно, чтобы о нём вообще стоило рассказывать.
Купила сегодня квашеной капусты в овощной лавке.
Не то.
Фу, совсем не то.
Видимо, наступила пора самой браться за засол…
