Мать позвонила в среду и сказала: приезжайте в субботу, будет ужин.
Она сказала это торжественным голосом, каким обычно сообщают о свадебной церемонии. Лера положила трубку. Она знала, зачем этот ужин. И Данил знал.
И Лёня, наверное, тоже, хотя он всегда делал вид, что не понимает очевидного.
Лера приехала первой. В прихожей пахло сдобой и чем-то цветочным, незнакомым. Мать стояла у плиты в фартуке, который Лера помнила с детства: синий, с белыми ромашками, прожжённый у кармана.
– Разувайся, там тапки.
Семейный ужин при свечах
Лера послушно надела тапки. Войлочные, тесные. Спорить с матерью по мелочам она перестала уже давно. Сейчас ей было за сорок, и она берегла силы для главного.
На столе уже стояли три салатника.
Оливье, винегрет, что-то зелёное с авокадо. Лера удивилась: авокадо. Мать всю жизнь считала, что авокадо это еда для людей, которым некуда девать деньги.
– Это Лёня попросил,– сказала мать, не оборачиваясь.– Он теперь такое ест.
В слово «такое» вместилось всё ее материнское отношение к любимому младшему сыну.
Данил приехал вторым. С женой Региной и бутылкой вина. Регина поцеловала мать в щёку, поставила вино на стол и сразу ушла в комнату, к телевизору. Она давно научилась исчезать вовремя.
Данил сел напротив Леры.
Ему было сорок пять, но выглядел он на все пятьдесят: серое лицо, залысины, руки большие и неловкие, как у отца. Лера каждый раз вздрагивала, замечая это сходство.
– Лёня будет?
– Будет,– мать ответила из кухни.
– Один?
– Не знаю. Я не спрашивала.
Она спрашивала. Лера это поняла по паузе. Мать всегда замолкала на секунду, прежде чем соврать.
Данил побарабанил пальцами по скатерти и посмотрел в окно. За окном мокрый двор, качели, фонарь. Ничего не изменилось за двадцать лет. Те же качели, тот же фонарь. Только отца больше не было.
Его не стало в январе. На похоронах Лёня не плакал. Зато плакал Данил. Лера держалась, но ночью, в пустой квартире, выла в подушку так, что утром не могла говорить.
После похорон мать сказала: квартиру делить не будем, я тут живу. И никто не спорил.
А потом начало расти недовольство.
Причине этому было лет двенадцать. Ровно столько, сколько прошло с того новогоднего вечера, когда Данил сказал Лёне при всех: ты не его сын.
Он был пьян. Лёня тогда только вернулся из армии, худой, стриженый, странно чужой. Сидели за этим же столом, ели мандарины, смотрели телевизор. И Данил, красный от водки и от чего-то давнего, злого, вдруг выдал эту фразу.
Отец встал и вышел на балкон. Мать уронила бокал. Лёня посмотрел на Данила и ничего не сказал. Вообще ничего. Встал, оделся и ушёл.
Потом выяснилось, что Данил где-то нашёл старые письма. Мать переписывалась с кем-то, когда была беременна Лёней. Письма были нежные. Данил прочёл их и носил в себе эти нежные строки, пока все не прорвалось наружу.
Письма оказались от двоюродной сестры, которая называла мать «зайкой» и «солнышком», потому что так было принято в их семье. Ничего больше. Никакого другого мужчины.
Но слово было сказано. И Лёня не сидел за этим столом последние двенадцать лет.
Сегодня он приехал в семь.
Лера услышала звонок в дверь, и ложка в ее руке дрогнула. Мать вытерла руки о фартук, поправила волосы и пошла открывать. Лёня стоял на пороге. Тридцать восемь лет, бородка, куртка с капюшоном, кроссовки. В руках пакет.
– Привет, мам. Я торт принёс.
Он говорил так, будто заходил сюда каждую неделю. Будто не было этих лет, когда мать звонила ему и разговаривала ровным голосом, за которым пряталась паника.
Мать взяла пакет. Заглянула.
– «Прага»?
– Ты же любишь «Прагу».
– Я люблю «Наполеон».
– А папа любил «Прагу».
В прихожей стало тихо. Мать прижала пакет к груди и быстро ушла на кухню. Лёня снял кроссовки и прошёл в комнату.
Данил стоял у окна. Увидел брата и не двинулся. Только руки убрал в карманы.
– Здорово,– сказал Лёня.
– Здорово.
Лера переводила взгляд с одного на другого. Два брата, между ними скатерть, салатники, свечи, которые мать зажгла, потому что видела в каком-то сериале, что свечи помогают создать атмосферу.
Свечи не помогали.
Сели. Мать раскладывала еду и говорила про погоду. Про соседку Тамару, которая завела собаку. Про то, что подорожал творог. Говорила быстро, без пауз, заполняя тишину словами, как затыкают щели ватой.
Лера ела оливье и смотрела в тарелку. Данил почти не ел. Лёня ел много, с аппетитом, и это почему-то раздражало всех.
– Вкусно, мам.
– Ешь.
Регина вышла из комнаты, села с краю и тоже начала есть. Молча. Регина была идеальным человеком для таких ситуаций: она умела присутствовать, при этом ни в чем не участвуя.
Прошло еще минут двадцать. И тогда Данил отложил вилку.
– Лёнь.
Всё замерло. Мать перестала жевать. Лера перестала дышать. Регина уставилась в тарелку.
– Лёнь, я хотел сказать.
Лёня поднял голову. Посмотрел на брата спокойно.
Слишком спокойно, подумала Лера. Так смотрят люди, которые готовились к такому разговору годами.
– Я тогда сказал глупость,– Данил выговаривал слова медленно, как будто каждое весило килограмм.– Про письма. Про то, что ты… Это была глупость. Я знал, что это неправда. Я знал ещё тогда.
– Зачем сказал?
Данил молчал. Потом потёр лоб ладонью.
– Потому что завидовал.
Никто не ожидал этого слова. Даже Лера, которая знала Данила лучше всех.
– Отец тебя любил больше,– Данил говорил в стол, не поднимая глаз.– Ты был младший. Ты был весёлый. Ты ему смешные истории рассказывал, а я не умел. Я приходил с работы, садился напротив, и мы молчали. А ты приезжал, и он оживал. Начинал смеяться. Со мной он никогда таким не был.
Мать слушала, и лицо у неё менялось.
– Когда я нашёл письма, я обрадовался. Понимаешь? Я обрадовался, что ты, может быть, не его. Что у меня есть причина. Что я не просто ревную, как дурак, а что есть объяснение.
Лёня молчал.
– Объяснения не было. Были письма от тёти Нади. Я это понял через неделю. Но слово уже… вылетело.
Тишина. Свечи потрескивали. За окном кто-то хлопнул дверью машины. Лёня взял вилку, подцепил кусок винегрета. Поднёс ко рту. Положил обратно.
– Я двенадцать лет думал, что ты меня ненавидишь,– сказал он тихо.– А ты просто завидовал.
– Да.
– Это ещё хуже, Дань.
– Я знаю.
Лера ждала крика. Ждала, что Лёня встанет, хлопнет дверью, как тогда. Что всё повторится. Но Лёня сидел. Вертел вилку в пальцах и смотрел куда-то мимо Данила, в стену, где висела фотография отца. Чёрно-белая, отец молодой, в рубашке с закатанными рукавами, смеётся.
– Он не любил тебя меньше,– вдруг сказала мать.– Он просто не умел с тобой ладить. Ты был серьёзный мальчик. Взрослым с пяти лет. Он боялся тебя разочаровать.
Данил посмотрел на мать. У него задрожал подбородок, и он быстро отвернулся.
– Ладно,– сказал Лёня.– Давай торт резать.
Он встал, вынул торт из коробки, достал нож из ящика, не спрашивая, где что лежит. Помнил. Куски получились кривые, разного размера. Положил каждому на тарелку.
– Данил, тебе побольше. Ты худой стал.
Данил взял тарелку. Руки у него подрагивали.
Регина тихо встала и пошла за чайником. Никто её не просил. Она просто знала, что сейчас нужен чай.
Лера откусила кусок «Праги» и подумала, что торт, в общем, невкусный. Суховат. Крем слишком сладкий. Но она жевала. Как будто это был последний торт на Земле.
Данил сидел, глядя на пустой стол. Потом повернулся к Лёне.
– Лёнь.
– Что?
– Ничего. Просто так, Лёнь. Спасибо.
Лёня кивнул. Иногда это понятнее любых слов.
