Мой сосед Валерий Павлович любил повторять: за всё в жизни приходится платить. Говорил он это с таким видом, будто сам никогда не задерживал оплату.
А между тем задерживал. И ещё как.
В счет включены чаевые.
Я познакомилась с ним лет пятнадцать назад, когда переехала в этот дом. Обычный кирпичный дом на окраине, семь этажей, лифт вечно сломан, во дворе три берёзы и лавочка. Валерий Павлович жил на четвёртом. Ему тогда было под шестьдесят, но выглядел он крепким, подтянутым, носил рубашки с воротничком даже в жару.
Голос у него был командирский, из тех, кто привыкли отдавать распоряжения, а не просить.
Соседи его уважали. Или боялись. Иногда это одно и то же.
Валерий Павлович тридцать лет проработал начальником отдела кадров на заводе.
Завод давно закрылся, но привычка решать чужие судьбы никуда не делась. Он и во дворе вёл себя как на производственном совещании: кому где парковаться, кому когда выгуливать собаку, кому починить козырёк над подъездом.
Я поначалу думала, что он просто деятельный пенсионер. Из тех, кому без какого-то занятия тоскливо. Потом поняла, что дело не в тоске. Валерий Павлович не мог жить, если не чувствовал власти над кем-то. Хоть над кем-нибудь.
Историю эту я узнавала постепенно, по кусочкам.
Что-то рассказала его бывшая жена Рита. Что-то я услышала от соседки Нины Сергеевны с первого этажа. А что-то увидела сама.
В восьмидесятых Валерий Павлович был молодым и перспективным кадровиком. Завод гудел, план горел, люди туда шли плотным потоком. И был у него друг. Не приятель, не коллега, а настоящий друг, ещё со студенческих лет. Звали его Лёня.
Леонид Ильич, прям как генсек, только ростом пониже и характером помягче.
Лёня работал инженером в том же цехе. Толковый, спокойный, из тех людей, рядом с которыми тихо и надёжно. Жена у Лёни была красавица. Рита. Высокая, с тёмными волосами до плеч и ямочками на щеках.
Валерий влюбился в Риту сразу. И молчал три года.
А потом не стал молчать. Но не потому, что набрался храбрости. Нет. Храбрость тут ни при чём. Он просто решил, что заслуживает её больше, чем Лёня. И действовал соответственно убеждениям.
На заводе готовилось сокращение.
Список составлял отдел кадров. Валерий Павлович мог вычеркнуть фамилию друга из этого списка одним движением ручки. Но он не вычеркнул.
Лёню уволили в ноябре. Рита была на седьмом месяце беременности.
Вы скажете: ну, бывает. Сокращение, время такое, ничего личного. Но Лёня-то все узнал. Не сразу, а через полгода, когда другой кадровик проговорился за рюмкой. Лёня пришёл к Валерию домой, сказал одну фразу и ушёл.
Фразу эту мне Рита пересказала. Лёня сказал: «Я тебе верил больше, чем себе».
И всё. Развернулся и вышел. И больше не вернулся.
А Валерий женился на Рите через два года. Она к тому времени с Лёней развелась, растила дочку одна, еле сводила концы с концами.
Валерий пришёл красивый, уверенный, с цветами и предложением. Рита согласилась. Не из-за любви.
От бесконечной усталости.
Она мне потом сказала в поликлинике, очень тихо: «Я тогда не знала, что он сделал. Узнала через десять лет. Случайно. Десять лет спала рядом с человеком и не знала, что он способен на такую гадость».
Она ушла от Валерия в тот же месяц, как узнала. Забрала дочку, вернула свою фамилию и больше с ним не разговаривала.
А Лёня? С Лёней вышло так.
После увольнения он долго не мог найти работу. Пил какое-то время, потом бросил. Устроился мастером на стройку, потом перешёл в кооператив. В девяностых поднялся. Не разбогател, но крепко встал на ноги. Женился снова, родился сын.
Они с Валерием больше не виделись. Город большой. Или маленький, смотря как считать. Но их пути не пересекались двадцать лет.
А потом пересеклись.
Я присутствовала при этом. Сидела на лавочке во дворе, читала книжку. Был май, тополя цвели, пух летел, и воздух был сладким и душистым.
Валерий Павлович вышел из подъезда в своей обычной манере: спина прямая, подбородок вверх, портфель в руке. Он тогда ходил в собес по какому-то вопросу.
И вдруг остановился. Будто в стену врезался.
На дорожке стоял Лёня. Невысокий, седой, в простой куртке. Он пришёл к кому-то в гости, в соседний подъезд. И тоже замер.
Они смотрели друг на друга секунд десять. Мне показалось, что десять минут.
Лёня кивнул. Просто кивнул, без улыбки, без злости. И пошёл дальше. А Валерий Павлович стоял ещё долго. Портфель в руке, спина уже не такая прямая. Потом повернулся и медленно пошёл обратно в подъезд.
В собес он в тот день не поехал.
После этой встречи что-то в нём надломилось. Он не заболел и не слёг. Он начал рассказывать. Одну и ту же историю, по кругу, каждый раз с новыми подробностями.
Про завод. Про список. Про Лёню.
Только в его версии всё выглядело иначе. Он объяснял, что Лёню всё равно бы сократили. Что он ничего не мог изменить. Что обстоятельства были сильнее. Что любой на его месте поступил бы так же.
Нина Сергеевна слушала вежливо и кивала. Я не кивала. Я однажды спросила: «Валерий Павлович, а вы ему позвонили? После той встречи?»
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.
«Зачем?» – спросил он.
«Ну, может, поговорить. Объяснить».
«Нечего объяснять. Я ни в чём не виноват».
Он ушёл к себе и три дня со мной не здоровался.
Прошёл ещё год. Валерий Павлович осунулся, стал реже выходить. Дочка его навещала по выходным, привозила продукты. Красивая женщина, похожая на Риту, только взгляд жёстче.
Она здоровалась сухо и уходила быстро.
А потом мне Нина Сергеевна рассказала: Лёня ушёл из жизни, сердце подвело. На похоронах было много людей, потому что Лёню любили. Его сын произнёс речь. Бывшие коллеги плакали.
Валерий Павлович на похороны не пошёл. Хотя знал. Нина Сергеевна ему сказала. Он выслушал, помолчал и ответил: «Ну, все там будем».
И закрыл дверь.
Но в тот вечер я видела свет в его окне до четырёх утра. Он сидел на кухне. Один. Подлость не всегда наказывается громогласно. Иногда не бывает ни суда, ни разоблачения, ни публичного позора.
Человек просто остаётся один. Никому не нужный и неинтересный.
Валерий Павлович до сих пор живёт на четвёртом этаже. Спина всё ещё прямая, рубашки всё ещё с воротничком. Но командовать ему больше некем. Дочка с ним не общается. Рита давно вышла замуж и переехала в другой город.
Все соседи от него отвернулись. А друзей никогда не было в помине. Кроме Лени, дружбу с которым он так позорно растоптал.
Вот и живет на свете одинокий жалкий старик. Грустно все это.
Да, в жизни за всё приходится платить. И в счёт всегда включены чаевые. Солидные такие чаевые. Как в этом случае.
