— Ксюш, ты сегодня переночуй у матери. Алисе завтра рано вставать, ей нужна нормальная кровать, а ты и на кухне поместишься.
Ксения закрыла духовку и перевела таймер на двадцать минут.
Свекровь сидела на её месте, у окна. Артём — напротив, с телефоном в руке. Алиса стояла в проёме, в чужом халате, том самом, махровом, который Ксения купила себе в октябре.
— У матери ремонт, — сказала Ксения.
— Ну на диване в зале ляжешь, — Лидия Марковна пожала плечами. — Что ты как маленькая. Девочке в шесть утра вставать, у неё съёмка.
— У Алисы своя комната.
— В той комнате окно на север, — подала голос Алиса. — Я там не высыпаюсь.
Артём не поднял глаз от телефона.
— Ксюх, ну реально. Тебе-то какая разница, где спать.
Таймер тикал. Ксения вытерла руки полотенцем и повесила его на дверцу.
— Разница есть, — сказала она и вышла в коридор.
Квартира была бабушкина. Трёхкомнатная, на Верхних Печёрах, восьмой этаж. Бабушка Вера умерла в шестнадцатом, свидетельство о праве на наследство Ксения получила в семнадцатом — за три года до того, как Артём вообще завёл разговор про «нашу квартиру». В браке они были с четырнадцатого. Одиннадцать лет.
Ремонт делали в девятнадцатом. Родители Ксении перевели четыреста восемьдесят тысяч с назначением платежа: «Дочери Лапиной К. А. на ремонт квартиры, безвозмездно». Отец тогда сказал: пусть банк напишет по-человечески, мало ли. Мать смеялась. Ксения квитанцию не выбросила.
Цех «Три ложки» она открыла в восемнадцатом. Торты на заказ, потом капкейки, потом корпоративные заказы. ИП на неё. Артём числился менеджером по закупкам, семьдесят тысяч в месяц, карта, привязанная к расчётному счёту, и доверенность на получение товара.
Алиса Гущина пришла администратором в апреле. К июню она уже называла цех «нашим проектом». В августе Артём перенёс свои вещи в третью комнату, к Алисе, и никому ничего не объяснил.
Лидия Марковна тогда сказала: «Мужчина ищет, где ему легко». Ксения промолчала. У неё в тот месяц было сорок два заказа, свадебный сезон, и она физически не успевала завести скандал.
Сейчас был декабрь.
В субботу в цех она пришла к семи. Люба, кондитер, работала с открытия, ей было пятьдесят два, и она приходила в шесть сорок всегда.
— Ксень, — сказала Люба, не оборачиваясь. — Тут график новый висит.
На двери, поверх старого, был приклеен лист. Почерк не Ксении. В графике на понедельник и среду в графе «зал, выдача» стояло: Гущина А. В графе Ксении — «производство».
— Кто вешал?
— Алиса. Сказала, ты сама просила.
— Не просила.
Люба поставила миску.
— Она вчера при девочках сказала, что ты к клиентам больше не выходишь. Что кондитер должен выглядеть как реклама, а не как предупреждение.
Ксения сняла лист с двери, сложила пополам и убрала в карман фартука.
— И что девочки?
— Промолчали. Ксень, ты извини, я не сплетница. Но я тут семь лет.
В девять пришёл Валера, наладчик. Он приезжал раз в квартал, смотрел тестомес и расстоечный шкаф, брал деньги и уезжал.
— Здорово, — сказал он. — Ну что, ремень я поменял. Слушай, а печь-то куда ставить будем? Мне место надо понимать заранее, там вытяжку переделывать.
Ксения вытерла руки.
— Какую печь?
— Ротационную. Мне Артём в октябре звонил, я приезжал, замерял вот тут, у стены. Потом сказал — отбой, перенесли.
— Когда сказал?
— В ноябре, числа десятого. Я ещё удивился, вы же вроде под Новый год хотели.
Люба медленно опустила венчик в раковину.
— Валер, — сказала Ксения. — Ты замеры делал по проекту или на глаз?
— По проекту. У меня в переписке лежит, там спецификация от «Технохлеба». Скинуть?
— Скинь.
Он скинул через десять минут. Ксения открыла файл в машине, на парковке, не заводя двигатель. Печь ротационная, шестьсот двадцать тысяч. Предоплата — триста. Плательщик — Ковалёв А. В.
Триста тысяч Ксения отдала Артёму наличными в конце сентября. Она копила их два года на нижнюю челюсть, четыре импланта, ей называли двести десять, потом двести сорок. Артём сказал: печь окупится за полгода, зубы никуда не убегут.
Она согласилась.
Домой она вернулась в шесть. В квартире было пусто. На кухонном столе лежала распечатка — реклама жилого комплекса на Гордеевке, обведённая ручкой, и рядом чек из сетевого магазина на семьсот сорок рублей.
Ксения открыла ящик секретера, достала конверт с квитанцией родителей, выписку из ЕГРН и старую справку из банка. Разложила на столе. Потом села и позвонила Рите, бухгалтеру на аутсорсе.
— Рит, добрый вечер. Мне нужны движения по карте, которая к расчётному привязана. За год.
— По той, что у Артёма Владимировича?
— По ней.
Рита помолчала.
— Ксения Андреевна, я в сентябре вам писала. В телеграм. Про снятия.
— Не видела.
— Я скриншот пришлю. Там письмо от третьего сентября, вы прочитали, отметка стоит.
Ксения открыла телеграм. Сообщение было. Прочитанное. Третье сентября — это был день, когда она сдала три яруса на свадьбу в Городце и потом спала четырнадцать часов подряд.
— Рит, — сказала она. — Пришли всё. И отдельно — что за подотчёт он закрывал.
— Он не закрывал. У меня с апреля висит двести сорок тысяч без документов. Я об этом и писала.
В понедельник она набрала «Технохлеб» из кабинета в цехе. Люба сидела рядом на табурете, потому что Ксения попросила её сидеть рядом. Динамик был включён.
— Марат, добрый день. Лапина, ИП «Три ложки». По заказу на ротационную печь.
— Секунду. Ага, вижу. Заказ от третьего октября, предоплата триста тысяч.
— Он в работе?
— Он аннулирован. Двенадцатого ноября, по заявлению. Ковалёв Артём Владимирович.
— Возврат был?
— Был. Четырнадцатого ноября, триста тысяч, на карту, с которой платили. Карта на его имя, физлицо.
— То есть у вас в системе печь не заказывалась вообще.
— Заказывалась и была отменена. Хотите, вышлю справку с печатью? Обычно просят при спорах.
— Вышлите.
— Ксения Андреевна, — сказал Марат уже мягче. — Он мне ещё в ноябре звонил, спрашивал, можно ли вместо печи оформить рассрочку на витрину и подписать задним числом. Я сказал, что нет.
Люба смотрела в пол.
— Спасибо, Марат.
Ксения положила телефон экраном вниз.
— Люб.
— Что?
— Ты в декабре в отпуск собиралась.
— Собиралась.
— Перенеси на февраль. Мне понадобится человек, который всё видел.
Через неделю, в пятницу, они пришли втроём.
Артём открыл дверь своим ключом, за ним вошла Лидия Марковна, за ней — мужчина лет тридцати в короткой куртке, с рулеткой на поясе.
— Это Костя, — сказал Артём. — Он оценит.
Ксения не встала.
— Оценит что?
— Квартиру. Ксюш, давай без цирка. Трёшка на Печёрах, с ремонтом, восьмой этаж — девять двести, Костя говорит, можно и девять пятьсот. Тебе студия на Гордеевке за три семьсот, нам двушка. Всё честно, я даже больше не прошу.
Костя переминался у порога.
— Я тогда пока балкон гляну?
— Стойте где стоите, — сказала Ксения.
Лидия Марковна прошла на кухню, села у окна и положила на стол связку ключей. Своих. Тех самых, которые Артём летом объявил потерянными.
— Ксюша, — сказала она. — Не начинай скандал на пустом месте. Мы же по-родственному.
— По-родственному?
— Артёмушка сказал, ты подпишешь. Ты же всегда подписываешь.
Ксения взяла ключи со стола и убрала в карман кофты.
— Это мои, — сказала свекровь.
— От моей квартиры.
Из коридора вышла Алиса, в наушниках, с телефоном на палке.
— О, риелтор пришёл. Костя, здесь под свет вообще жесть, вы с окна снимайте.
— Алиса, — сказала Ксения. — Сядь.
Та удивилась, но села.
Ксения положила на стол три листа. Выписку из ЕГРН. Свидетельство о праве на наследство. Квитанцию родителей на четыреста восемьдесят тысяч с назначением платежа.
— Квартира получена по наследству в две тысячи семнадцатом, — сказала она. — Это не совместно нажитое. Ремонт девятнадцатого года оплачен целевым переводом моих родителей на моё имя, безвозмездно. Делить нечего. Костя, вы свободны.
Костя посмотрел на Артёма.
— Мне сказали, супруги согласны оба.
— Супруги не согласны, — сказала Ксения. — До свидания.
Он ушёл быстро, даже не застегнувшись.
— Ты юриста наняла, что ли, — сказал Артём.
— Пока нет. Сядь, я досчитаю.
Она положила рядом четвёртый лист — распечатку от Риты.
— Апрель — снятие сорок тысяч. Май — тридцать пять. Июнь — пятьдесят. Июль — двадцать пять. Август — сорок. Сентябрь — пятьдесят. Итого двести сорок тысяч с расчётного счёта, без единой бумажки. Это не зарплата, зарплата шла отдельно.
— Это на цех.
— На какой именно цех, Артём?
— На расходники.
Ксения набрала Риту и положила телефон на стол экраном вверх.
— Рита, здравствуйте. Скажите вслух: по подотчёту Ковалёва за апрель — сентябрь документы приносили?
— Ни одного, — сказала Рита. — Я писала трижды. Последний раз в октябре.
— Спасибо.
Она нажала отбой.
— Дальше. Печь. Третье октября — предоплата триста тысяч, мои наличные, я их два года откладывала на зубы. Двенадцатое ноября — ты отменил заказ. Четырнадцатое — тебе вернули триста на личную карту. Печи нет. Денег нет. И кредит на восемьсот пятьдесят, который ты взял в октябре, тоже есть. Я узнала из письма банка, оно пришло сюда, на адрес регистрации.
Лидия Марковна повернулась к сыну. По шее у неё пошли красные пятна.
— Какой кредит?
— Мам, не лезь.
— Восемьсот пятьдесят тысяч? Ты же говорил, тебе премию дали!
Алиса сняла наушники.
— Он сам решил. Я вообще говорила, что печь — прошлый век, надо вкладывать в бренд, в упаковку, в съёмки.
Артём медленно повернул голову.
— То есть седан в кредит — это бренд?
— Какой седан, — сказала Лидия Марковна.
— Первый взнос за её машину, — сказал Артём. — Триста тысяч. Оформлена на неё. Плачу я.
— Ты сам предложил! — Алиса встала. — Ты сказал, что она подпишет квартиру и мы всё закроем!
В кухне стало тихо. Ксения не двигалась.
— Кто подпишет? — спросила она.
Алиса села обратно.
— Я не в этом смысле.
— В этом. Продолжай.
— Ксюш, — сказал Артём. — Мы взрослые люди. Я одиннадцать лет в этой квартире прожил. Я тут прописан. Я никуда не уйду.
— Пока не уйдёшь, — согласилась Ксения. — Ты прописан, это правда. Право пользования — не право собственности, но выселять тебя придётся по суду, и я это сделаю.
Она встала, взяла со стола связку ключей свекрови и вторую, из вазы, с брелоком от цеха.
— С понедельника ты в «Трёх ложках» не работаешь. Доверенность я отозвала сегодня в час дня. Карту заблокировала. Замки в цехе меняют завтра в десять, слесарь вызван на прошлой неделе.
— На прошлой? — переспросила Алиса.
— На прошлой.
Лидия Марковна всплеснула руками.
— Бабы вечно копейки считают. Вот из-за этого от вас и уходят.
— Восемьсот пятьдесят — не копейки, — сказала Ксения. — И уходят пусть. Уходить можно. Жить у меня — нет.
В феврале они всё ещё жили в третьей комнате.
Артём подал встречный иск на раздел имущества — оборудование цеха покупалось в браке, и формально он имел на это право. Юрист Ксении, женщина с усталым голосом, сказала прямо:
— Квартиру не отдадите, там всё чисто. Оборудование — предпринимательское имущество, но нажитое в браке, часть придётся делить. Зато его кредит на восемьсот пятьдесят — личный. Нотариального согласия вы не давали?
— Не давала.
— Значит, личный. И зачтём ваши триста и двести сорок. Скорее всего, выйдете в ноль.
Ксения кивнула.
Хуже было другое. Они перестали закрывать дверь.
Четырнадцатого февраля Алиса позвала гостей. Ксения пришла с работы в девять, в коридоре стояли чужие ботинки, из комнаты играла музыка. На кухне сидели пятеро.
— А, это хозяйка, — сказала Алиса. — Ксения Андреевна, вы не могли бы чайник не занимать, у нас тут вода нужна.
Ксения налила себе воды из-под крана и пошла в спальню.
— Артём, — сказал кто-то из гостей вполголоса. — Слушай, а это правда твоя жена?
— Бывшая почти, — ответил Артём.
— А чего вы вместе живёте?
— Временно.
— Ты просто посмотри на неё, — сказала Алиса, не понижая голоса. — И потом посмотри на меня. Вопросы отпадают. Мужик же не виноват, что человек себя запустил. Она сама всё это устроила, между прочим. Была бы другая — он бы никуда не смотрел.
Кто-то засмеялся. Артём не сказал ничего.
Ксения закрыла дверь спальни и села на кровать. Просидела так минут пять, ровно дыша, потом достала телефон и написала юристу: «Заседание двенадцатого? Подтвердите, пожалуйста».
Ответ пришёл утром. Двенадцатого.
На площадке она столкнулась с соседкой из семьдесят четвёртой, Галиной Фёдоровной.
— Ксюш, у вас там гуляют, — сказала та. — Я стучала в стену.
— Скоро закончится.
— Ты не молчи, если что. Я слышу, что там говорят. Стены картон.
— Я не молчу, — сказала Ксения. — Я просто говорю не им.
Двенадцатого марта суд отказал Артёму в квартире и признал прекращённым его право пользования. По оборудованию вышло как обещал юрист: за вычетом выведенного ему причиталось одиннадцать тысяч с чем-то. Он не пришёл за ними.
Съезжали двадцатого. Алиса выносила коробки и громко говорила по телефону, что «в этой халупе невозможно было дышать». Артём вынес свой велосипед — карбоновый, девяносто тысяч, куплен в июле, когда Ксения в третий раз отложила визит к стоматологу.
На столе он оставил ключ.
— Знаешь, что самое смешное, — сказал он в дверях. — Я тебе жизнь построил. Ты без меня даже поставщика не найдёшь.
— Поставщика зовут Марат, — сказала Ксения. — Мы знакомы.
С учёта его сняли в мае, по решению суда. Письма от приставов приходили ещё полгода — на её адрес, по привычке системы. Ксения носила конверты в отдел, писала заявления, прикладывала копию решения. Женщина в окне посмотрела бумаги и сказала: «Ну хоть у кого-то документы в порядке».
В апреле её увезли на скорой.
Она стояла у стола, крутила крем, и вдруг стало нечем дышать. Люба усадила её на стул и вызвала бригаду. Давление было сто восемьдесят на сто десять. В приёмном покое молодой врач посмотрел карту.
— Женщина, вам тридцать восемь. У вас давление как у моей бабушки. Что происходит?
— Развод.
— Понятно. А ест кто за вас?
Ксения не ответила.
— Я вас не воспитываю, — сказал он. — Я говорю как есть. Если ничего не менять, через пять лет будет не капельница, а стационар. Начните с терапевта и эндокринолога. И не с понедельника, а завтра.
Она пролежала под капельницей три часа. Потом вызвала такси и поехала в цех, потому что на восемнадцатое был заказ на сто двадцать пирожных.
Но к терапевту записалась. В коридоре поликлиники, глядя в экран с номерками.
В мае она первый раз пришла в бассейн на Ларина.
Шла туда, как на казнь. Ей казалось, что все обернутся, что кто-то хмыкнет, что в раздевалке будут смотреть. Она даже придумала фразу на случай, если скажут что-нибудь.
Никто не обернулся. В раздевалке две женщины спорили про счётчики. В душе кто-то пел. На бортике сидела инструктор в красной футболке, лет пятидесяти, с секундомером.
— Первый раз? — спросила она.
— Да.
— Жанна Ивановна. Плавать умеете?
— По-собачьи.
— Значит, умеете. Лезьте.
Ксения проплыла полбассейна и встала, держась за дорожку. Дышала ртом, часто.
— Мне, наверное, рано, — сказала она.
Жанна Ивановна посмотрела на секундомер.
— Мне всё равно, сколько вы весите, — сказала она. — Меня интересует, как вы дышите на четвёртой минуте. Дышите плохо. Значит, будем ходить.
— Долго?
— Долго. Год. Может, полтора. Чудес не будет, таблеток тоже. Будет вторник и пятница.
— А если я хочу быстрее?
— Быстрее не бывает, — сказала Жанна Ивановна. — Быстрее бывает обратно.
Ксения ходила во вторник и пятницу. Потом добавила субботу. Летом стала ходить пешком из цеха домой — сорок минут, через мост. Осенью терапевт снял один препарат. Зимой — второй.
Одежда сменилась трижды. Первый раз она заметила это не в зеркале, а по тому, что перестала расстёгивать верхнюю пуговицу в машине.
В январе она взяла в лизинг новый миксер и витрину — договор на три года, платёж двадцать восемь тысяч. В марте наконец дошла до стоматолога: четыре импланта на нижней челюсти, двести сорок тысяч, в два этапа, из прибыли цеха.
— Долго собирались, — сказал врач.
— Были обстоятельства.
В апреле она подписала договор аренды на вторую точку — маленький павильон на набережной, витрина и кофемашина. Вентиляцию делала бригада из четырёх человек. Инженера звали Дмитрий, ему было сорок четыре, он приезжал сам, потому что «объект мелкий, но геморройный», и однажды остался пить чай, а потом остался ещё раз.
Второго августа на набережной был городской фестиваль еды.
«Три ложки» стояли между сыроварней и парнями с бургерами. Люба резала медовик на пробники, две новые девочки работали с очередью, Ксения считала остатки на планшете. Дмитрий стоял сбоку и держал зонт от солнца, потому что зонт держать было больше некому.
— Двенадцать тарталеток, — сказала Люба. — И медовика полтора кило.
— К четырём закончимся.
— Значит, закончимся.
Ксения обернулась, потому что кто-то встал прямо перед стойкой и молчал.
Артём стоял в двух шагах. Он похудел неровно, лицом. На нём была куртка курьерской службы, расстёгнутая, и сумка на плече. Рядом стояла Алиса — в очках, с телефоном в руке, и смотрела не на Ксению, а на витрину.
— Девушка, — сказал Артём, — а хозяйка тут есть?
— Есть, — сказала Ксения.
Он поднял глаза. Лицо у него поехало, и по щекам пошёл неровный красный.
— Ксюх.
— Здравствуй.
Алиса опустила телефон.
— Это она? — спросила она вслух, ни к кому не обращаясь.
Люба положила нож.
— Она, она.
— Ты чего, — сказал Артём. — Ты вообще. Ты как.
— Нормально, — сказала Ксения. — Что-то хотели?
— Мы, вообще-то, по делу, — сказала Алиса. Она подошла ближе и заговорила быстро, деловито, как будто продолжала давно начатый разговор. — У нас есть оборудование. Планетарный миксер, витрина холодильная, кофемашина. Всё практически новое, полтора года. Отдадим за четыреста, по факту стоит семьсот. Тебе же сейчас точку оснащать.
— У вас была кондитерская?
— «Алиса кейкс», — сказала Алиса. — На Автозаводе.
— И что?
— Закрылись в мае.
— Почему?
Алиса дёрнула плечом.
— Локация плохая. Аренда конская. Люди на Автозаводе не готовы платить за качество.
— Люди не готовы, — повторила Ксения.
— Да.
Артём кашлянул.
— Ксюш, слушай. Я по-другому скажу. Мне бы работу. Я в доставке сейчас, у меня половину зарплаты удерживают, по кредиту решение вынесли, там уже с процентами больше миллиона. Возьми меня в цех. Не менеджером, я на закупки, на машину, я всё знаю, я по поставщикам всех помню.
— Марата помнишь?
Он замолчал.
— Ну я же не отрицаю, — сказал он через паузу. — Я тогда накосячил. Но и ты пойми, я в тот момент был в состоянии, я не соображал.
— Он не соображал, — сказала Алиса. — Он мне тогда говорил, что квартира уже фактически продана, что вопрос двух недель. Я под это дело съёмную сдала, между прочим. Я въехала к нему, потому что мне обещали.
— Ты въехала, потому что тебе жить было негде, — сказал Артём.
— Мне было где. Мне было отлично где.
— Ага. Ты в мае сама писала: «Артём, реши уже с квартирой, я не могу в комнате с окном на север».
— А ты писал: «Она подпишет, она всегда подписывает». Писал?
— Писал.
— Ну и кто из нас врал?
Очередь у соседнего павильона перестала двигаться. Люба смотрела на них с интересом человека, который семь лет ждал этой минуты.
У Артёма зазвонил телефон. Он вытащил его неловко, сумкой мешал, и нажал не туда. Пошла громкая связь.
— Артёмушка, ну что? — сказала Лидия Марковна на всю набережную. — Ты у неё попросил? Ты про мать скажи, скажи, что у меня давление и лекарства, она разжалобится, она всегда жалостливая была. И про цех сразу не начинай, сперва про мать.
Артём ткнул в экран. Не попал. Ткнул ещё раз.
— Мам, я перезвоню.
— Ты трубку не бросай! Ты спроси, она квартиру-то так и держит одна? Три комнаты на одного человека, это же безобразие.
Связь оборвалась.
Ксения поставила планшет на стойку.
— Значит, так, — сказала она. — По порядку.
— Ксюш, не надо по порядку, — быстро сказал Артём.
— Надо. Оборудование ваше я не куплю. У меня всё новое, по гарантии, я его брала в январе в лизинг, договор действует три года. Работу я тебе не дам. Не потому, что обиделась, а потому, что человек, у которого двести сорок тысяч подотчёта без единой бумажки, к закупкам не подходит по профессии.
— Я исправился.
— Хорошо. Исправляйся у других.
— У меня приставы.
— Я знаю. Первые полгода письма приходили мне.
Алиса усмехнулась.
— Слушай, а ты изменилась, конечно. Тебя не узнать. Похудела, зубы сделала. Молодец. Только это не тебе надо было раньше делать, а тогда, когда ещё было для кого.
Дмитрий переступил с ноги на ногу. Ксения положила ладонь ему на локоть, коротко, и он остался стоять.
— Для кого? — спросила Ксения.
— Для семьи.
— Семья жила у меня, ела с моей кухни и планировала продать мою квартиру. Я не для семьи это делала. У меня в апреле было давление сто восемьдесят на сто десять. Мне врач сказал: пять лет. Я не для кого-то. Я для себя.
— Ой, ну началось.
— Не началось. Закончилось.
Артём вдруг полез в карман и достал ключ. Обычный, с квадратной головкой.
— Вот, — сказал он, и было видно, что он держал это на самый конец, как козырь. — У меня ключ от цеха остался. Я его не сдавал. Я мог бы туда зайти сто раз за эти полтора года. Я не зашёл. Я порядочный человек, Ксюш.
Ксения посмотрела на ключ.
— Замки поменяли в декабре, — сказала она. — Двадцатого числа, в десять утра. Слесаря звали Игорь, он выписал квитанцию на четыре с половиной тысячи. Этот ключ уже полтора года ничего не открывает.
Артём подержал его ещё секунду и убрал в карман.
— Ты вообще что, специально всё это помнишь? — спросила Алиса.
— Да, — сказала Ксения. — Я всё это помню.
Она повернулась к Любе.
— Люб, дай им по куску медовика. С собой.
— Не надо мне подачек, — сказал Артём.
— Это не подачка. Это чтобы вы отошли от стойки, у меня очередь.
Люба сложила два куска в коробку и поставила на край. Алиса взяла её первой, машинально, и тут же поняла, что взяла, и покраснела.
— Пойдём, — сказала она Артёму.
— Подожди.
— Я сказала — пойдём. Из-за тебя вечно.
— Из-за меня?
— Из-за тебя. Я в двадцать семь лет с кредитом на чужой миксер осталась. Я тебя предупреждала: не связывайся с ней, у неё всё оформлено.
Они пошли по набережной, продолжая говорить друг другу что-то, чего уже не было слышно. Артём нёс коробку.
— Это кто был? — спросил Дмитрий.
— Бывший муж и его девушка.
— Понял. Зонт держать дальше?
— Держи.
Люба вытерла нож.
— Ксень.
— Что?
— Медовик им зачем дала?
— Чтобы руки были заняты, — сказала Ксения. — С коробкой не поспоришь.
К четырём они закрылись, потому что закончилось всё, кроме тарталеток.
В октябре, в среду вечером, Ксения поднималась к себе с двумя пакетами из «Пятёрочки». На площадке восьмого этажа стояла Галина Фёдоровна и разбирала почту.
— Ксюш, тебе тут опять бумажка, — сказала она. — Из банка какого-то. Я в свой ящик по ошибке вытащила.
Ксения посмотрела конверт. Фамилия чужая, адрес правильный.
— Это не мне. Он тут не живёт с марта прошлого года.
— Я знаю. Я просто на всякий.
— Спасибо.
Она отнесла конверт вниз, к ящикам, и написала на нём маркером: «Адресат не проживает». Так она делала уже раз шестой и знала, что будет седьмой.
В квартире было тихо. Третью комнату она в июне переделала под кабинет: стол, стеллаж с образцами упаковки, коробки с формами. Спальня осталась спальней. Кухня — кухней, и стул у окна теперь стоял просто так, никто на нём не сидел постоянно.
Телефон зазвонил в половине девятого. Незнакомый номер.
— Ксюша, это Лидия Марковна.
— Слушаю.
— Ты пойми, я не по своей воле звоню. У Артёма плохо всё. Ему жить негде, он у меня в Дзержинске, на диване. Ему тридцать восемь лет, он на диване у матери. Ты же добрая была.
— Я и сейчас нормальная.
— Так пусти его на время. Хоть на полгода. У тебя же три комнаты, ты одна.
— Нет.
— Ксюша.
— Лидия Марковна, я не буду объяснять. Я просто говорю: нет.
Свекровь помолчала, набирая воздух для нового захода.
— Ты хоть бы из уважения к возрасту.
— К возрасту — с уважением. К ключам — нет. Ваши, кстати, у меня. Приезжать за ними не надо, они от старого замка.
Она нажала отбой и поставила чайник.
В десять пришёл Дмитрий, с сумкой инструментов, потому что на второй точке в субботу гудел вентилятор и он обещал посмотреть, а посмотрел только сегодня.
— Гудел подшипник, — сказал он с порога. — Поменял. И ещё я купил рыбу, она в машине.
— Неси.
Он ушёл за рыбой. Ксения достала разделочную доску и включила воду.
В пятницу у неё был бассейн, в субботу — сорок восемь порций на корпоратив, а в понедельник надо было позвонить Марату насчёт ротационной печи. Той самой. Она наконец её потянула — целиком, без предоплаты чужими руками.
