Стас держал дверь так, чтобы в щель проходило только его плечо.
— Тамара Ивановна, вы прямо как скорая помощь. Мы уже поужинали.
— Так я бульон принесла, с фрикадельками, — она приподняла сумку. — Галине Петровне жирного нельзя, а тут курица без кожи и морковка кружочками, как она любит.
— Мы теперь по-другому питаемся. Гречка, овощи на пару. Врачи бульоны в её возрасте не рекомендуют.
— Какие врачи? Мы с ней во вторник у Ольги Сергеевны были, там про бульоны ни слова.
— Ну зачем вы так, — он вздохнул терпеливо, как вздыхают над бестолковым ребёнком. — Вы лучше себя поберегите. Вам сколько, шестьдесят три?
— Шестьдесят один.
— Вот видите.
Что она должна была увидеть, Тамара не поняла. Она постояла на площадке ещё немного, потом пошла к себе — через две двери напротив. Дома перелила бульон в банку и убрала в холодильник, где уже стояли две такие же.
Пятнадцать лет. Она как-то от нечего делать посчитала на бумажке: если варить через день, выходит около двух тысяч семисот кастрюль. Ещё была регистратура с шести утра, живая очередь, номерки на клочках. Ещё был перелом шейки бедра — операция, три месяца уколов и памперсов, а теперь Галина Петровна ходит сама, только с палочкой. Ещё была ночная аптека на Гагарина, февраль, гололёд, давление под двести, и Игорь из Сургута сказал в трубку: «Мам, ну ты скорую вызови, чего ты мне-то звонишь, я за две с половиной тысячи километров».
Своих детей у Тамары не было. Муж, Костя, ушёл в девяносто седьмом — не то чтобы к кому-то, а просто ушёл, к матери в Тулу, сказал: «Не тянем мы, Том». Больше не сходились. Двадцать два года она отработала паспортисткой в ЖЭКе, потом ЖЭК стал управляющей компанией, потом её сократили, и последние шесть лет Тамара сидела вахтёром в колледже сутки через трое. Было даже удобно: в свободные дни успевала и к Галине Петровне зайти, и на кладбище к матери, и картошку на балконе перебрать.
А Галина Петровна жила напротив с восемьдесят восьмого года. Сначала — соседка, у которой можно занять соли и оставить ключ. Потом, когда Николай Григорьевич умер за полтора месяца, — женщина, к которой надо зайти, потому что иначе она за день ни слова вслух не скажет. А потом уже и непонятно как. Просто своя.
Всё шло своим чередом, пока в конце августа не позвонил Игорь.
— Тамара Ивановна, вы присядьте, у меня новость хорошая. Мы маме помощника нашли.
— Какого помощника? Соцработника? Так мы отказывались, она чужих не любит.
— Да не чужого. Родня наша. Внук папиной двоюродной сестры, тёти Зои из Кинешмы. Стас, Станислав. Он в Москве крутился, у него там проект не пошёл, а тут как раз мама одна. Пусть поживёт, он ей и в магазин, и в поликлинику. А то ведь вы, Тамара Ивановна, извиняюсь, тоже не вечная.
Она даже не обиделась сразу. Обиделась ночью.
— Игорь, а вы его когда последний раз видели?
— Да я его вообще не видел, — засмеялся тот. — Он сам написал, в «Одноклассниках» нашёл. Мама тётю Зою хорошо помнит, они открытками поздравлялись.
— Игорь.
— Ну что вы. Человек родной. И маме веселее.
Веселее действительно стало. Первые дней десять Тамара даже устыдилась своих подозрений. Стас оказался высокий, вежливый, сорока трёх лет, с хорошими зубами и той особенной ласковостью в голосе, от которой у одиноких пожилых женщин что-то тает под ложечкой. Он занял маленькую комнату, где раньше стояла швейная машинка, и сразу принялся наводить порядки.
— Тамар, ты представляешь, он мне волосы феном высушил, — рассказывала Галина Петровна, сияя. — Я после ванны села, а он: «Бабуль, давай уложу». И уложил! Я такая красивая ходила.
— Молодец какой.
— И телевизор перенастроил, там теперь «Домашний» на четвёртой кнопке. И полку в ванной прибил, которая с прошлого года отваливалась.
— Ту, что я Виктора из третьего подъезда просила посмотреть?
— Да Виктор твой только обещал! А Стас — раз, и всё. Мужская рука в доме, Тамар. Ты не понимаешь, у тебя-то никогда… — Галина Петровна осеклась, потому что вообще-то была не злая. — Ну, в общем, хорошо, когда мужчина.
Через месяц со стола исчезли Тамарины контейнеры. Она приносила по три-четыре штуки, забирала пустые, мыла, приносила снова, и так годами.
— Галь, а где мои судочки?
— Ой, Стас сказал, что пластик там плохой, вредный, и выбросил. Сказал, ты не обидишься.
Потом на окнах появились шторы. Тяжёлые, коричневые, явно с распродажи, и повешены так, что в комнате стало темно, как в кладовке.
— Мне свет глаза режет, — объяснила Галина Петровна. — Стас говорит, от яркого света давление скачет.
— Галь, у тебя тут сумерки в двенадцать дня.
— Зато спится хорошо.
Спалось хорошо, потому что в темноте делать было нечего. Герань, которую она пятнадцать лет выхаживала на подоконнике, начала желтеть и вытягиваться, и Тамара молча забрала два горшка к себе — досвечивать.
А потом Стас перехватил её у почтовых ящиков.
— Тамара Ивановна, можно на два слова? По-взрослому, без обид.
— Можно.
— Вы не носитесь так с этими супчиками, ладно? — говорил он дружелюбно, даже сочувственно. — Бабуле в её возрасте ничего особо не надо, гречка и всё. А вы бегаете, суетитесь — у людей вопросы возникают.
— У каких людей?
— Ну вот я приехал и вижу: чужая женщина пятнадцать лет ходит в квартиру к одинокой старушке. Квартира не самая плохая, двушка, окна на сквер. — Он улыбнулся шире. — Я никого не обвиняю. Я говорю, что теперь есть я, и вы можете отдыхать. Заслужили.
— Я ей не чужая.
— По документам чужая, — мягко поправил он. — Ладно, я побежал, у нас там тонометр надо новый в аптеке забрать.
Тонометр Тамара покупала сама, в девятнадцатом году, механический, с грушей.
На лавочке Люся, с которой они когда-то вместе сидели в паспортном столе, выслушала всё это и сплюнула шелуху от семечек.
— Том, ну а ты чего хотела? Родня приехала — тебя в чулан.
— Люсь, какая родня. Он даже не знает, кем Николай Григорьевич работал. Я при нём спросила: «А дедушка ваш кем был?» Говорит — инженером. А Николай Григорьевич всю жизнь на автобазе слесарем.
— Может, перепутал.
— Может. Только он и замок врезал новый. Мне ключ пятнадцать лет доверяли.
— Скажи Гале.
— Говорила. Она мне: «Он же за меня боится, время сейчас такое».
Люся помолчала.
— А ты не преувеличиваешь? Может, мужик нормальный, а тебе просто… ну… обидно.
Обидно было. Тамара себе в этом ещё в сентябре призналась. Обидно, что пятнадцать лет — и одним махом. Обидно, что хватило фена и полки в ванной.
Но дело было не в обиде. Дело было в том, как он смотрел на стены. Идёт разговор, все пьют чай, Галина Петровна в сотый раз рассказывает, как они с Николаем в Ялту ездили, а он сидит и смотрит на стены. На потолок, на угол за сервантом, на окно. И один раз сказал сам, между делом: «Я в Твери зимовал, у знакомых, там ремонт похожий делали». Тамара тогда пропустила мимо ушей.
Голосовое пришло в двадцатых числах октября.
Чат «Подъезд №2, дом 12» существовал лет пять и жил обычной жизнью: показания счётчиков, отключение горячей воды, кто оставил машину у шлагбаума, объявление про рыжего кота. Стаса туда добавили сразу — он взялся передавать за Галину Петровну показания и вообще держался в подъезде своим парнем.
Тамара домывала пол, когда телефон звякнул. Она вытерла руки о фартук и нажала.
Голос был его, но другой — быстрый, сытый, ленивый.
«Ритуль, ну ты чего опять завелась… Ещё месяц потерпи, ну что тебе стоит. Я тут не в санатории, между прочим: то давление ей меряй, то историю про покойного деда слушай по третьему кругу. Всё нормально, бабка дозрела. В понедельник везу к нотариусу, оформляем ренту — и всё, квартира наша. Не выгонит, куда она денется, у неё, кроме меня, никого. Соседка тут одна крутилась, курица с кастрюльками, — так я её уже отодвинул. Всё, целую, деньги я тебе перевёл, посмотри».
Тамара стояла посреди кухни с телефоном в руке и мокрой тряпкой у ног.
Потом чат ожил.
«Стас, это вы нам?» — написала Валентина Петровна из тридцать четвёртой.
«Стас, а показания за октябрь передали?» — написала Нина Ивановна, которая, судя по всему, слушала не с начала.
«Кажется, кто-то попал», — написал Виктор из третьего подъезда.
Через полторы минуты появилось: «Это сообщение удалено». Ещё через минуту Стас вышел из чата.
Тамара села на табуретку. Сердце колотилось так, что она поймала себя на мысли: вот сейчас бы давление померить.
— Люсь, у тебя Кирилл дома?
— Дома, третий день в наушниках сидит.
— Пусть спустится. Мне надо, чтобы он с телефона одну штуку сохранил, а то я нажму не туда, и всё пропадёт.
Кирилл, двадцатилетний, длинный, в тапках на босу ногу, пришёл через семь минут, послушал и присвистнул.
— Жёстко.
— Сохрани, Кирюш.
— Так удалено же.
— У меня-то оно проиграло. Значит, где-то оно есть.
Он потыкал в телефон, переслал файл себе, потом сказал слово «облако», от которого Тамара всегда терялась, и подытожил:
— Всё, тёть Том. Теперь никуда не денется.
Дальше Тамара сделала то, о чём жалела ровно сутки. Она пошла к Галине Петровне.
Дверь открыл Стас, увидел её и посторонился — спокойно, даже с интересом.
— Заходите-заходите.
Галина Петровна сидела в темноте у телевизора, в халате, с пледом на коленях.
— Галя, послушай одну запись.
Голос Стаса заполнил комнату: про бабку, которая дозрела, про ренту, про курицу с кастрюльками.
Тишина держалась секунды три.
— Выключи.
— Галь…
— Я сказала — выключи! — она даже привстала. — Ты что мне принесла? Ты где это взяла?
— В подъездном чате. Он сам туда отправил, по ошибке. Полподъезда слышало.
Стас вздохнул и присел на подлокотник кресла, положив руку ей на плечо.
— Бабуль, я же тебе говорил. Помнишь?
— Говорил, — кивнула та.
— Что говорил? — не поняла Тамара.
— Что вы так сделаете, — Стас смотрел на неё почти с жалостью. — Что начнёте наговаривать. Голос сейчас кто хочешь склеит, вон в новостях каждый день: позвонили, голос подделали, деньги увели. Я вас не виню, Тамара Ивановна. Вам просто страшно.
— Чего мне страшно?
— Что кормушка уходит, — сказал он ласково.
И тут Галина Петровна — её Галя, с которой они тридцать лет вместе солили капусту, вместе хоронили мужей, вместе смотрели сериалы на её кухне, — сказала:
— Тамар, знаешь что. Уходи.
— Галя.
— Уходи. Тебе просто обидно. — Голос у неё дрожал, и от этого было хуже всего. — Тебе обидно, что у тебя своих нет. Ни детей, ни внуков, никого. Вот ты за меня и держишься, как за своё. А тут парень появился, кровь родная, и всё, да? Не досталось тебе?
— Чего мне не досталось?
— Сама знаешь.
Тамара пошла к двери. У порога обернулась.
— Галь, я тебе кастрюли носила, а не завещание.
— Ой, вот только не надо, — сказала Галина Петровна и отвернулась к телевизору.
Стас вышел следом, прикрыл дверь и заговорил уже без ласковости:
— Ещё раз придёте — вызову участкового. И заявление напишу. За пятнадцать лет из квартиры много чего могло пропасть.
— Пиши, — сказала Тамара.
Дома она легла на диван прямо в кофте и пролежала до темноты. Плакала, конечно. Потом встала, включила везде свет, поставила чайник и достала из серванта тетрадку в клетку, в которой когда-то записывала показания счётчиков.
На первой чистой странице написала: «Плетнёв Станислав. Что известно».
Известно было немного. Приехал в конце августа. Нашёлся сам, через «Одноклассников». Называет себя внуком Зои Тимофеевны из Кинешмы. Про деда сказал «инженер». Живёт три месяца, регистрация временная, на полгода, — Галю возили в МФЦ подписывать согласие. Зимовал в Твери. Женщину зовут Рита. В понедельник — нотариус.
Понедельник был через пять дней.
— Кирюш, а можно узнать, судился человек или нет?
— Можно. На сайтах судов есть картотека. Фамилия нужна, хоть с инициалами.
— Плетнёв Станислав. Отчества не знаю.
Они сидели на её кухне два вечера подряд. Кирилл щёлкал, Тамара носила ему пирожки с капустой.
— Тёть Том, смотрите. Тверь, позапрошлый год. Иск о признании договора пожизненного содержания с иждивением недействительным. Истец — гражданка К., девяносто одного года, в её интересах внучка. Ответчик — Плетнёв С. В. Дело прекращено в связи с отказом от иска.
— Это как — отказались?
— Ну, договорились, наверное. Люди не хотят по судам таскаться.
— Тверь, — повторила Тамара. — Он сам говорил, что в Твери зимовал. А ещё?
— Кострома, четыре года назад. Похожее, только там дарение оспаривали. И жалоба на нотариуса.
— Это точно он?
— В самом решении фамилии замазаны, там только буквы. А в карточке дела стороны есть, — Кирилл повернул ноутбук. — И вот ещё. Рита.
Риту нашли по фотографиям, которые Стас со своей страницы вычистить не догадался. Маргарита, тридцать восемь лет, город Тверь, две недели назад выложила во «ВКонтакте» снимок каталогов кухонь с подписью: «Скоро-скоро. Считаем дни».
— Распечатай мне всё, — сказала Тамара. — На бумаге. В телефоне я плохо соображаю, а на бумаге хорошо.
Про Кинешму она вспомнила ночью.
Зоя Тимофеевна. Двоюродная сестра Николая Григорьевича. Открытки к праздникам, а лет пять назад начала звонить, потому что писать стало трудно. И номер её в Галину книжку Тамара записывала своими руками, потому что Галина Петровна цифры на слух путала. И себе продублировала — привычка со времён паспортного стола.
Гудки шли долго.
— Алё! — крикнули в трубке так, что Тамара отодвинула телефон от уха.
— Зоя Тимофеевна? Это Тамара, соседка Галины Петровны!
— Кого?
— Гали! Жены Николая!
— А! Галка! Так она жива?
— Жива, жива. Зоя Тимофеевна, у вас внуки есть?
— Есть, а как же. Пашка да Олька. Пашка в Мурманске, на судне ходит, я его два года не видела. А Олька тут, в Кинешме, у неё девчонки, близнецы, в третий класс пошли.
— А Стас?
— Кто?
— Станислав! Стас!
В трубке помолчали.
— Нет у меня никакого Стаса, — сказала Зоя Тимофеевна очень отчётливо. — И не было. Ты чего это, милая?
— У Гали в квартире живёт мужчина. Сорок три года. Говорит, что он ваш внук.
Стало слышно, как в Кинешме тикают часы.
— Так, — сказала Зоя Тимофеевна. — Оля! Оля, иди сюда! Тут такое!
Трубку взяла внучка — молодая, толковая и злая, и через десять минут они всё обговорили.
— В воскресенье в час, — сказала Тамара. — У неё день рождения. Не круглая дата, но он всех соберёт, он любит, чтобы люди сидели и на него смотрели. Вы бабушку посадите к телефону, и мы позвоним по видео. Чтобы она видела и её видели, понимаете? Ей поверят, а мне нет.
— Понимаю, — сказала Оля. — А вы ей кто, этой Галине Петровне?
Тамара подумала.
— Никто. Соседка.
В воскресенье она надела синюю кофту, которую берегла, испекла пирог с капустой на дрожжевом тесте, положила в сумку папку с распечатками и в час дня позвонила в дверь.
Открыла Валентина Петровна — уже нарядная, уже с бокалом.
— Томочка! А мы думали, ты не придёшь.
— Так меня и не звали.
— Ну и что, — сказала Валентина Петровна и втащила её в прихожую.
За столом сидели шестеро: Галина Петровна во главе, в бусах и с уложенными феном волосами, Нина Ивановна, Люся, Валентина Петровна с мужем Юрием Аркадьевичем и Стас — в белой рубашке, выбритый, с полотенцем через плечо.
Увидев Тамару, Галина Петровна поджала губы, но при людях промолчала.
— О, а вот и Тамара Ивановна, — обрадовался Стас. — Проходите, у нас как раз тост назрел. Друзья! Мы тут с бабулей посоветовались…
— Стас, подожди с тостом. У меня подарок.
— Подарок потом.
— Подарок сейчас. — Она поставила пирог на стол, вытерла руки о салфетку и достала телефон. — Галь, тут запись. Я её всем включу, а ты слушай.
— Тамара, не смей!
Но Люся уже придвинулась ближе, Валентина Петровна сказала «тише-тише», и Тамара нажала.
«Ритуль, ну ты чего опять завелась… Ещё месяц потерпи… Бабка дозрела. В понедельник везу к нотариусу, оформляем ренту — и всё, квартира наша… Соседка тут одна крутилась, курица с кастрюльками, — так я её уже отодвинул…»
Запись кончилась. Стас засмеялся — коротко и неудачно.
— Ну я же говорил. Подделка. Сейчас такое на любом телефоне клепают, я в новостях видел…
— Хорошо. Тогда вот ещё подарок.
Она развернула телефон экраном к столу и нажала вызов. Пошёл длинный видеозвонок, и через несколько гудков на экране появилась комната с ковром на стене, а в ней — маленькая женщина в платке, очень старая и очень прямая.
— Алё! Меня видно? Оля, меня видно? Галка! Галка, это ты?
Галина Петровна вцепилась в край стола.
— Зоя? Зоечка?
— Я, я! Галь, ты слышишь? — Зоя Тимофеевна придвинулась к камере так, что стал виден один глаз. — Мне сказали, у тебя мужик живёт и моим внуком называется. Ты его покажи мне!
Тамара молча повернула телефон.
Стас стоял с полотенцем на плече и улыбался, но улыбка держалась на лице отдельно от глаз.
— Ну? — спросила Зоя Тимофеевна.
— Не знаю такого, — сказала она через секунду. — Галь! Не знаю я его! У меня внуки Пашка да Олька, Пашка в Мурманске, я тебе про него сто раз рассказывала! И у Коленьки с нашей стороны родни больше нет, все померли, я одна осталась! Ты его гони, слышишь? В шею гони!
— Ох ты ж мать честная, — сказала Валентина Петровна на всю комнату.
Тамара достала из сумки папку и положила на стол, между винегретом и селёдкой под шубой.
— Тверь, позапрошлый год. Бабушка девяноста одного года, договор ренты, суд. Кострома, четыре года назад — дарение и жалоба на нотариуса. И вот, — она вынула последний лист, — Маргарита. Кухни выбирает. Две недели назад.
Стас взял листок, посмотрел и положил обратно. Медленно снял с плеча полотенце.
— Да вы совсем? — голос у него стал скучный и злой. — Вы серьёзно вот это всё? Вы кто такая вообще? Вахтёрша! Вы у себя на вахте сидите и вяжете, а мне тут третий месяц — тонометр, аптека, «а вот Коленька в шестьдесят восьмом году»…
— Стасик, — жалобно сказала Галина Петровна.
— Что «Стасик»? — рявкнул он. — Ты понимаешь, сколько я тут вытерпел? Тебе восьмой десяток, ты в темноте сидишь и в потолок смотришь, тебе эта квартира зачем? Сыну? Сын твой четыре года не приезжал! Он мне сам написал: «Пусть хоть кто-нибудь этим займётся»!
— Он так написал? — тихо переспросила Галина Петровна.
— Так и написал! — Стас схватил со стула куртку. — И спасибо мне ещё скажете! Ей всё равно недолго осталось, а квартира стоять будет!
Валентина Петровна встала. Юрий Аркадьевич, человек тихий и в очках, зачем-то взял со стола вилку и держал её перед собой, как гвоздь. Люся набирала 102 и вслух диктовала: «Механизаторов, двенадцать, квартира тридцать один, второй подъезд».
— Конверт положи, — сказала вдруг Тамара.
— Чего?
— Конверт из серванта. Под скатертью. Там сорок тысяч, она их два года с пенсии откладывала.
Он бросил конверт на стол — некрасиво, бумажками врассыпную, — хлопнул дверью, и всё кончилось.
Осталась комната с коричневыми шторами, стол с недоеденным винегретом и семь человек, которые не знали, куда деть глаза.
Галина Петровна смотрела в скатерть. Потом сказала — не Тамаре, а вообще:
— А я ему сегодня утром рубашку гладила.
И заплакала, взахлёб, некрасиво. Тамара обошла стол и села рядом.
Наряд приехал минут через сорок, вещи Стаса вынесли на площадку, а к участковому их вызвали только через два дня. Участковый Денис всё записал, посмотрел распечатки, вздохнул и сказал, что состав тут сомнительный, потому что сделки-то не было и денег он не брал, но заявление принял. И добавил:
— Женщины, вы главное регистрацию ему прекратите, пока срок не вышел. Собственник заявление пишет — и всё.
Заявление писала Галина Петровна: квартира была её, и никто, кроме неё, этого сделать не мог. Игорь прилетел на три дня, возил мать в МФЦ, потом менял замок, потом ходил по квартире красный, поругался с ней, помирился, а Тамаре в коридоре сказал:
— Тамара Ивановна, вы уж приглядывайте, ладно?
— Игорь. Я приглядываю пятнадцать лет. А в квартиру его пустили вы.
Он ничего не ответил. Улетел в воскресенье, звонил потом каждое воскресенье три недели, потом стал через раз.
А в субботу Тамара пришла с ведром, тряпками и стремянкой.
— Ты чего это? — испугалась Галина Петровна.
— Шторы снимаем.
— Так дует от окна…
— Галь, дует от щели. Щель я в среду заклею, а шторы — в стирку и на антресоль.
Провозились до вечера. Тамара стояла на стремянке и отцепляла тяжёлые кольца, Галина Петровна снизу командовала и подавала прищепки. Потом сказала, глядя в угол:
— Тамар, я тебе тогда про детей сказала. Я не то хотела.
— Знаю.
— Нет, ты послушай, я…
— Галь, подай тряпку.
И Галина Петровна подала тряпку.
Когда сняли последнюю штору, в комнате стало так светло, что обе зажмурились. За окном оказался сквер, мокрые чёрные липы и остановка, на которой кто-то топтался с санками. На подоконнике облупилась краска — надо будет весной подкрасить.
— Господи, грязища-то какая на стёклах.
— Так помоем.
Помыли. Тамара принесла обратно два горшка с геранью, которые всё лето досвечивала у себя, и поставила на подоконник.
Потом пили чай с пирогом, и Галина Петровна вдруг сказала:
— Тамар.
— Ну?
— Ты это… супчик-то завтра принесёшь?
— Принесу. С фрикадельками.
— И морковку кружочками.
— И морковку кружочками.
Через месяц, в начале декабря, Галине Петровне пришло сообщение в «Одноклассниках». Она сама позвала Тамару и сама включила свет поярче, чтобы прочитать.
«Галина Петровна, простите меня. Я вас правда полюбил как родную, а Ритка мне мозги промыла. Мне сейчас очень тяжело, помогите до февраля, сколько сможете, я верну».
Тамара прочитала два раза.
— Удалить?
Галина Петровна долго молчала, теребя край скатерти.
— Сама удалю.
И удалила. Не сразу.
