Сергей достал из холодильника квас, закрыл дверцу коленом и сказал:
— Отпуск дали с десятого июля.
— Ой, наконец-то! — Ирина отложила половник. — Я тогда завтра посмотрю, что есть на середину месяца. У Светки сестра в агентстве, обещала по-человечески посчитать.
— Что посмотришь?
— Море. Мы это полтора года обсуждаем.
— Ир. Мы едем к моим.
Она обернулась. Лицо у мужа было спокойное и даже слегка довольное — лицо человека, который всё уже решил и теперь великодушно сообщает.
— В Кузнечиху, — уточнил он и сел за стол. — На две недели. Воздух, речка в пяти минутах, молоко парное. Пусть дети хоть в земле поковыряются, а то растут в бетоне.
— Мы к твоим ездили в прошлом году. И в позапрошлом. И на майские.
— И что? Родители не молодеют. Матери шестьдесят шесть, отцу шестьдесят девять.
— Серёж, я не против твоих родителей. Я против того, чтобы это называлось отпуском.
— А как это называется?
— Это называется «поехали помогать с огородом». Только мы почему-то каждый раз делаем вид, что едем отдыхать.
Сергей вздохнул так, как вздыхают взрослые люди рядом с неразумными.
— Ты хоть представляешь, сколько сейчас море стоит? Я вчера сидел, считал. На четверых, с дорогой, на десять дней — двести тысяч. Двести, Ира. Это две мои зарплаты.
— Мы копили.
— Копили и накопили сто двенадцать. И это всё, что у нас вообще есть. Ты хочешь выгрести до копейки, чтобы десять дней полежать на песке?
— Я хочу отдохнуть.
— От чего?
Ирина придвинула табуретку и села.
— От чего? — переспросила она.
— Ну да. Ир, ты пойми правильно, я не в обиду. Я год пахал. У меня смены, у меня Хромов на голове сидит, у меня в цеху летом под сорок. Мне отдых нужен физически. А ты…
Он поискал слово помягче и не нашёл.
— Ты дома. Пятый год дома. Тебе-то от чего отдыхать?
— То есть я пять лет отдыхала.
— Я такого не говорил.
— Ты примерно это и сказал.
— Я сказал, что у нас разная нагрузка. Я в шесть встаю и до семи вечера на ногах. А у тебя нет начальника. Захотела — прилегла. Захотела — сериал включила. Варька в саду полдня.
— Варя ходит в сад с мая. Из трёх недель мая она две проболела.
— Ну вот, а ты дома с ней сидела. Дома же.
Ирина смотрела на мужа и почему-то вспомнила, как одиннадцать лет назад они снимали однушку на Заводской и у них сломалась стиральная машина. Сергей три вечера подряд её чинил и починил, и ходил потом гордый, как будто мост построил. Тогда он бы такого не сказал. Или сказал бы, просто она была моложе и приняла бы за правду.
— Вчера я легла в половине третьего, — сказала она. — Варя проснулась, просила пить, потом ей приснилась собака. В пять она пришла к нам и легла поперёк. Ты её не заметил, ты спал. В шесть встала я, потому что тебе на смену и надо было собрать контейнер. Ты его, кстати, забыл на тумбочке.
— Я в столовой поел.
— В семь — Кирилл. В восемь — Варя. Потом поликлиника, нам продлевали справку в сад, талон был на десять сорок. Потом «Магнит». Потом я варила суп и одновременно закрывала квартал у Ткачёва, потому что он звонил три раза.
— Ну так ты сама этим занимаешься, — оживился Сергей. — Тебя никто не заставляет.
— Не заставляет.
— Могла бы не брать.
— Могла бы.
Разговор рассыпался, потому что Варя уронила банку с горохом и горох раскатился по всей кухне, а Кирилл из комнаты кричал, что не может найти зарядку, хотя зарядка была у него в руке. К одиннадцати Ирина домыла посуду, села на край ванны и минут пять сидела, ни о чём не думая.
Оля позвонила на следующий день, как чувствовала. Старшая сестра всегда звонила не вовремя и всегда попадала точно.
— Ты чего такая?
— Ничего. Сергей сказал, что на море не поедем.
— А куда?
— К его матери. В Кузнечиху.
Оля помолчала. Для Оли это было очень долго.
— Ир. Ты помнишь, как я к вам туда приезжала позапрошлым летом? Я на два дня приехала и уехала на следующее утро.
— Помню.
— Я помню, как ты в шесть утра чистила ведро картошки. Ведро, Ира. Я думала, вы полк кормите.
— Там много народу собирается. Люба с детьми приезжает, Костя с женой.
— И все едят, а готовишь ты. Прекрасный отдых, всем рекомендую. Ты вообще ему сказала, что так нельзя?
— Сказала. Он ответил, что я пять лет отдыхаю дома.
— Что он ответил?
Пришлось повторить. Оля высказалась.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю пока, — честно сказала Ирина.
Она правда не знала. Скандалить она не умела — точнее, умела, но потом двое суток болела голова и было стыдно. Убеждать бесполезно: Сергей уже посчитал, а когда он посчитал, спорить с ним всё равно что с калькулятором. В субботу он и правда сел за стол, взял старый блокнот, куда записывал расход бензина, и начал вслух планировать.
— Бензин туда-обратно — восемь тысяч, ну девять. Гостинцы матери, отцу удочку обещал. Пусть пятнадцать всего. Пятнадцать против двухсот, Ир. Разницу видишь?
— Вижу.
— Мы за эти деньги окно на кухне поменяем. Ты сама два года говоришь, что дует.
— Дует.
— Ну вот. И детям польза. Кирилл там от телефона отвалится, будет с дедом на рыбалку ходить.
— Кирилл в прошлом году ходил с дедом на рыбалку один раз. Полтора часа. Потом дед сказал, что с ребёнком клёва нет.
— Значит, в этом году два раза сходят. И вообще там красота. Речка, малина. Тебе тоже отдых — воздух, тишина.
— Тишина, — повторила Ирина. — В доме девять человек и одна летняя кухня.
— Ну ты опять начинаешь.
Она не начинала. Она вспоминала, как в прошлый раз в половине седьмого утра свекровь заглядывала в комнату и говорила ласково: «Ириш, ты спи-спи, я тесто поставила, но там опара, ты потом глянешь». И Ирина вставала и глядела. Как после обеда Нина Павловна садилась чистить смородину, вздыхала, говорила: «Ох, спина», — и смородину дочищала Ирина. Как Сергей после бани сидел на крыльце в майке, красный, довольный, разговаривал с отцом про рессоры и время от времени кричал в сторону дома: «Ир, вынеси нам чего-нибудь!»
И обиднее всего было даже не это. Обиднее всего было, что свекровь искренне считала, что принимает невестку по-царски. Кровать в горнице, банка малинового варенья с собой и слова «ты у нас молодец» — вот и вся благодарность за четырнадцать дней у плиты.
В понедельник Ирина пошла к врачу. Не из-за всего этого, а потому что уже месяца три к вечеру плыло перед глазами, а по лестнице она поднималась как после разгрузки вагона. Сдала кровь, пришла за результатом.
— У вас выраженный дефицит железа, — спокойно сказала терапевт, глядя в бумажку. — Ничего страшного, будем поднимать: препараты, через месяц контрольный анализ. Но вы себя довели. Спать и отдыхать — это не пожелание, это часть лечения.
— Отдыхать, — Ирина усмехнулась. — Мне муж говорит, что я пять лет отдыхаю.
Терапевт подняла глаза поверх очков, посмотрела на неё и ничего не ответила.
А в автобусе, между остановкой «Швейная фабрика» и мостом, Ирина вдруг поняла, что сделает. Мысль пришла целиком, как будто лежала где-то и ждала.
Дело в том, что у неё были деньги. Свои.
Про них никто не знал, потому что никто не спрашивал. Два с половиной года она вела бухгалтерию у двух ИП: у Ткачёва с его двумя шиномонтажами и у Лены Мироновой, которая шила постельное бельё. Работала ночами и в тихий час. Выходило тысяч восемнадцать-двадцать в месяц. Из этих денег она покупала детям обувь, платила за английский Кириллу, дважды чинила ноутбук, а остальное складывала на отдельный счёт, о котором вспоминала примерно так же часто, как о зубе мудрости: есть — и ладно.
Дома она открыла приложение. Сто сорок семь тысяч четыреста.
— Оль. Ты в отпуске когда?
— С пятнадцатого. А что?
— Поехали в Кабардинку.
В трубке грохнуло — Оля, кажется, уронила чайник.
— Ир, ты здорова?
— Дефицит железа. Врач сказала отдыхать. Это часть лечения.
— А дети?
— А дети поедут с отцом в Кузнечиху. У него же отпуск. Он же везёт их на воздух и парное молоко.
Оля молчала секунд пять.
— Ир. Ты понимаешь, что будет?
— Понимаю.
— Я в деле.
Путёвку взяли на десять ночей: частный пансионат в двух улицах от моря, завтраки, вентилятор — и то ладно. Пятьдесят восемь тысяч на двоих, плюс билеты в купе туда-обратно ещё двадцать три. Оплатила полностью, невозвратный тариф — так дешевле, а главное, так надёжнее для самой себя. Ирина слишком хорошо себя знала: дай ей возможность сдать билеты, и она сдаст, и будет плакать, и поедет чистить картошку.
Сергею она сказала в четверг, за ужином.
— Я с десятого по двадцатое буду в Кабардинке. С Олей.
Вилка у него застыла на полпути.
— Где?
— В Кабардинке. Это под Геленджиком.
— Я знаю, где это. Ты серьёзно?
— Абсолютно. Оплачено, тариф невозвратный.
— На какие деньги?! — он даже не повысил голос, он им подавился.
— На свои.
— У тебя нет своих.
— Есть. Я два с половиной года веду Ткачёва и Миронову. Ты в курсе, ты сам только что говорил, что меня никто не заставляет.
— Я думал, там копейки.
— Там не копейки. Там английский Кириллу, зимние ботинки обоим и твой ноутбук два раза.
— Ты от меня деньги прятала?
— Я от тебя ботинки прятала, — не выдержала Ирина. — В шкафу. Третья полка.
— Не ёрничай, тебе не идёт.
— Я не ёрничаю. Я первый раз за пять лет говорю тебе, сколько зарабатываю, и ты злишься, хотя должен бы обрадоваться.
Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна, которое дует.
— А дети?
— А дети с тобой. Ты в отпуске. Ты везёшь их к бабушке, на речку. Всё как ты хотел, я просто не еду.
— Как это ты не едешь? Ты мать!
— Я мать. И ты отец. Слушай, — она говорила спокойно, и от этого спокойствия он злился сильнее, — ты сам сказал, что дети — это не работа. Что я с ними дома отдыхаю. Вот и отдохнёшь. Две недели, на природе, бабушка под боком. По твоей же логике это будет лучший отпуск в твоей жизни.
— Мать не согласится.
— Позвони ей.
Он позвонил. Ирина ушла в комнату и слышала оттуда куски: «…нет, мам, я серьёзно… на море она… с сестрой, с Ольгой… мам, ну какая обида… да я сам не понял… ага… ага… ну хорошо».
Вернулся он с очень нехорошим лицом.
— Мать говорит: привози, внуков она всегда рада.
— Вот и славно.
— Ир, ты понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Понимаю. Со стороны это выглядит так: муж поехал в отпуск с детьми к своим родителям, а жена уехала на море лечить анемию. Ты сам-то что тут видишь ужасного?
Он не нашёлся. Он потом ещё три дня искал и не нашёл, только ходил по квартире с видом человека, которого обидели, а за что — непонятно.
Восьмого июля Ирина села писать список. Список вышел на два листа с двух сторон.
— «Варя спит с зайцем. Заяц серый, без правого уха. Другого зайца не предлагать, будет истерика», — читал Сергей вслух с интонацией человека, которому дали инструкцию к пылесосу. — Ир, ну ты серьёзно?
— Абсолютно.
— «Варя не ест суп, если в нём видно лук». Ей три года, она будет есть что дадут.
— Она не будет есть что дадут. Она будет реветь полтора часа, потом уснёт голодная, потом проснётся в час ночи и попросит есть.
— «Кириллу капли в нос перед сном, флакон в синей косметичке». А что у него с носом?
— Аденоиды. Мы у лора были в мае, я тебе говорила, ты был на работе.
— «Панамы — две. Вторая потому, что первую теряют в первый же день». Ты издеваешься?
— Я тебе жизнь облегчаю.
— Ир, я не первый день отец. Как-нибудь справлюсь с двумя детьми в родном доме, где ещё мать и отец.
Уезжали в один день: он утром на машине, она вечером с Олей поездом. Кирилл висел на маме и выяснял, привезёт ли она ракушку. Варя молча вцепилась ей в ногу, и вот тут Ирину чуть не переклинило — сердце ухнуло, в горле встало, она уже открыла рот сказать, что никуда не поедет.
— Мам, а ты нам звонить будешь? — спросил Кирилл.
— Каждый день.
— Тогда ладно.
Позвонил Сергей в тот же вечер. На фоне что-то грохотало и кто-то ревел.
— Доехали нормально. Всё отлично. Варя немного устала.
— Она в машине не спала?
— Спала. Часа полтора. Потом… ну, потом не спала.
— Заяц с вами?
— С нами. Ир, а с какой стороны у него нет уха? Она говорит, что это не тот заяц.
— С правой. Смотри со стороны морды.
— Понял.
На следующее утро он позвонил в половине восьмого.
— Она проснулась в пять.
— Да, она так делает, когда меняется обстановка.
— В пять, Ира. Мать говорит, чтоб я её к себе в кровать не брал, а то избалуется. А она орёт.
— Ну ты же в отпуске. На воздухе.
Молчание в трубке было густым и очень выразительным.
Вечером он позвонил снова.
— Чем её кормить? Мать наварила щей — щи она не ест. Я ей яйцо сварил — яйцо не ест. Просит макароны с сыром, а мать говорит, что сыр в деревне не еда.
— В сумке лежит её кружка, маленькая, с уткой. Из чужой она пить не будет. Дальше: макароны, гречка с маслом, банан, сырники, творог с сахаром. Не с ягодами. С сахаром.
— Записываю, — сказал он абсолютно серьёзно.
Ирина стояла на балконе пансионата и засмеялась так, что чуть телефон не выронила.
— Ты чего? — крикнула Оля из комнаты.
— Он записывает.
В четверг Сергей позвонил днём.
— Кирилла оса ужалила.
— Куда?
— В шею. Ир, оно распухло.
— В аптечке лежит от аллергии, дозировка на коробке по весу. Приложи холодное, только не лёд напрямую, через полотенце. Если начнёт задыхаться — сразу в скорую, но такого у него ни разу не было.
— А ты откуда всё это знаешь?
— Я, Серёж, пять лет отдыхаю.
Он положил трубку.
В субботу он позвонил в одиннадцать вечера, и голос был уже другой.
— У Вари температура. Тридцать восемь и семь.
Ирина села на кровать.
— Так. Сироп в аптечке, розовая коробка, дозировка по весу написана. Поить понемногу, но часто. Утром — к врачу, амбулатория работает до двенадцати, она за клубом.
— Мать говорит, само пройдёт.
— К врачу, Серёж.
Он свозил. Позвонил из машины голосом человека, который двое суток не спал, потому что он и не спал.
— Врач посмотрел. Спокойный такой, пожилой. Говорит: вирусная инфекция, горло красное, ничего страшного; обильное питьё, жаропонижающее по температуре, а если через три дня не спадёт — приходите, послушаем ещё раз.
— Ну вот. Всё нормально.
— Ир, — сказал он и замолчал. — Приезжай.
— Что?
— Приезжай, а. Я тебе билет куплю. Хоть на самолёт.
— Серёж…
— Она не спит. Она вообще не спит. Она у меня на руках всю ночь, а я утром никакой. Мать помогает, но у неё давление, ей нельзя нервничать, и она всё время говорит, что мы её в гроб загоним. Отец в шесть утра уходит на пруд и до темноты. Кирилл сидит в телефоне, я ему говорю — иди на речку, а он один боится, а мне некогда его вести. Я ничего не успеваю. Ир, я вообще ничего не успеваю. Я сегодня в три часа дня понял, что не ел со вчерашнего вечера.
Внизу шумели, где-то играла музыка, пахло разогретым асфальтом и морем.
— Нет, — сказала Ирина.
— В смысле нет?
— В прямом. Я не приеду. У меня осталось четыре дня.
— Ты вообще человек?
— Человек. Я пять лет была человеком, который не успевает поесть. И ни разу за это время никто не предложил купить мне билет и приехать меня спасать. Ты возвращался с работы, ложился на диван и говорил, что устал. И ты правда уставал, я не спорю. Просто ты был уверен, что я — нет.
— Это шантаж.
— Это отпуск. Ты сам его так называл.
Она отключилась, потом полчаса сидела на кровати и ревела, а Оля молча принесла воды и села рядом.
— Правильно сделала, — сказала сестра.
— Оль, у неё температура.
— У неё отец рядом, врач посмотрел, бабушка в доме. У неё всё есть. Ир, ты десять лет всё тащила одна, а он даже не знал, что тяжело. Пусть четыре дня подержит.
Утром позвонила свекровь. Вот этого Ирина не ждала совсем.
— Ириш, — сказала Нина Павловна, и голос у неё был тихий, не командирский. — Ты как там? Не сгорела на солнце?
— Нормально, Нина Павловна. Как Варя?
— Тридцать семь и два. Сегодня спала хорошо, я её к себе на ночь забрала, а Серёжку выгнала в сени. Он у меня за эти дни лица не имеет.
— Он не привык.
— Не привык, — согласилась свекровь и вдруг замолчала. — Ир. Я тебе чего звоню-то.
— Что-то случилось?
— Случилось. Сорок лет назад случилось. Смотрю вчера, как он с Варькой в четыре утра по двору ходит, и вспомнила, как у меня Люба маленькая болела, а Витя мой был на покосе. Я так же ходила. И знаешь, что мне тогда моя свекровь сказала? Сказала: все бабы так живут, чего разлеглась. И я поверила и всю жизнь так прожила, да ещё и гордилась, что справляюсь.
Ирина молчала. Она не знала, что тут можно сказать.
— Ты на меня за прошлые года не сердись, — сказала Нина Павловна. — Я не со зла тебя гоняла. Я по-другому не умею, у нас так заведено было: приехала невестка — значит, руки лишние. А что ты человек уставший, мне и в голову не приходило. Так что ты там лежи и ни о чём не думай. Внуки при мне не пропадут, а Серёжке полезно.
— Спасибо, — сказала Ирина и опять расплакалась.
Больше Сергей с просьбами не звонил. Звонил коротко: температура спала; Кирилл поймал с дедом двух карасей и одного отпустил; Варя выучила слово «трактор» и теперь говорит только его. Прислал фотографию — оба чумазые, довольные, Кирилл с удочкой, Варя с зайцем. Ирина смотрела на неё раз двадцать.
Домой они с Олей приехали двадцать первого, ближе к обеду. Сергей с детьми вернулся накануне вечером. Ирина открыла дверь и на секунду решила, что ошиблась квартирой.
В коридоре стояли две неразобранные сумки. На кухне на столе — три кастрюли, банки с вареньем от свекрови, пакет помидоров, вскрытый и потёкший. В комнате на диване спал Сергей, прямо в одежде. Кирилл сидел на полу и что-то складывал из деталей. Варя увидела мать, застыла, а потом побежала так, что Ирина едва успела присесть.
— Мама! Мама-мама-мама!
— Мам, ты ракушку привезла? — деловито уточнил Кирилл.
— Три.
— Класс. А папа две недели ругался.
— На кого?
— Ни на кого. Просто ругался. Он один раз сел в огороде и сказал: «Господи, как она это выдерживает». Я подумал, он про бабушку.
Сергей проснулся, сел, потёр лицо. Он похудел килограмма на четыре, зарос и был весь какой-то помятый — не с курорта человек, а с вахты.
— Приехала, — сказал он.
— Приехала.
— Загорела.
— Есть немножко.
Они посмотрели друг на друга. Дальше надо было или орать, или что-то говорить, и Ирина решила подождать, кто первый.
— Я тебе борщ сварил, — сказал он вдруг. — Вчера. Там, правда, свёкла как-то не так себя повела. Но есть можно.
Ирина открыла кастрюлю. Борщ был оранжевый.
— Спасибо, — сказала она совершенно серьёзно. — Я такого никогда не видела.
— Ир.
— Что?
— Я не отдохнул. Вообще. Ни одного дня. Я думал, приеду, буду с отцом на пруд, в баню, полежу. Я за две недели в баню сходил один раз, и то с Кириллом, и он там ныл, что жарко.
— Бывает.
— Не бывает! — он завёлся, но не на неё, а куда-то в пространство. — Ир, я не понимал. Вот честно. Я думал: ну дети, ну что там. Покормить, погулять, спать уложить. А там ни одной минуты нет, понимаешь? Ни одной. Ты чайник ставишь — она уже куда-то полезла. Ты сел — она проснулась. Я хотел просто посидеть пять минут и выпить чаю горячим. Горячим, Ир! Я за две недели ни разу не выпил чай горячим.
— Пять лет, — сказала Ирина.
— Что?
— Я пять лет не пила чай горячим. Только я об этом не рассказывала. Как-то стыдно жаловаться на такую ерунду.
Он посмотрел на неё и не ответил. Сидел и смотрел.
— Мать мне сказала, что я всю жизнь у тебя на шее ехал и не заметил, — проговорил он наконец.
— Так и сказала?
— Она сказала грубее.
Вечером, когда детей уложили — и уложил их он, сам, не потому что попросили, а потому что встал и пошёл, — они сидели на кухне. Из окна дуло, хотя июль.
— Я подумал, — начал Сергей, — надо в сентябре окно поменять.
— Надо.
— И ещё… Ир, ты ведь в сентябре собиралась выходить?
— Собиралась. Мироновой нужен бухгалтер на полставки в офис, зовёт с первого. Варя в саду с восьми.
— А забирать кто будет?
— Вот, — Ирина посмотрела на мужа. — Отличный вопрос. Давай его обсудим сейчас, а не двадцать пятого августа в одиннадцать вечера.
Он усмехнулся.
— Понедельник и среда — я. У меня смена с семи, я в пять уже свободный. Вторник, четверг — ты. Пятница по обстоятельствам.
— Записать?
— Запиши, — сказал он серьёзно. — И вот ещё. Насчёт следующего лета.
— Что насчёт следующего лета?
— Море. Я уже посмотрел кое-что. Если бронировать в феврале, выходит сильно дешевле. Можно на десять дней, вчетвером. Если каждый месяц откладывать…
— Надо же, как быстро.
— Ир.
— Молчу.
— И ты извини за то, что я тогда сказал. Ну, что ты отдыхала. Я не знал.
— Ты не знал, — согласилась она. — Теперь знаешь.
— Теперь знаю, — он взял чашку, отхлебнул и поморщился. — А к моим когда поедем? Мать обидится.
— А к твоим ты съезди сам. На выходные.
Сергей открыл рот. Закрыл. Посмотрел в чашку.
— Остыл, — сказал он.
— Я подогрею, — ответила Ирина и не встала.
