Бабушка моя говорила про Мурку так: «Это не кошка. Это санэпидемстанция с хвостом».
И была права. За три года, что Мурка жила в доме, мышей во дворе не осталось. Потом закончились крысы в сарае. Потом она взялась за кротов на огороде, и я до сих пор не понимаю, как она их выкапывала. Но факт: бабушкины грядки стояли нетронутыми, а соседи ходили к нам за советом, как приручить такое чудо.
Приручить. Ха. Мурку нельзя было приручить. Она сама решала, кого любить, кого терпеть, а кого игнорировать с таким достоинством, что хотелось извиниться за своё существование.
Меня она терпела.
Бабушку, кажется, уважала. Потому что бабушка не пыталась её гладить без разрешения и всегда клала в миску ровно столько, сколько Мурка считала нужным. Не больше, не меньше. Между ними существовало какое-то древнее соглашение, которое я, городской внук, приезжающий на лето, не мог до конца постичь.
А потом случился тот самый день.
Июль стоял душный, злой. Воздух дрожал над грядками, куры сидели в тени забора, раскрыв клювы, и выглядели так, будто всерьёз обдумывают жалобу в профсоюз. Я лежал в гамаке с книжкой и уже третий раз перечитывал одну и ту же страницу, потому что строчки плыли перед глазами от жары.
Бабушка гремела чем-то на кухне. Пахло укропом и пирогами. Обычный день.
И тут с огорода донёсся писк.
Тонкий, отчаянный, как будто кто-то очень маленький звал на помощь. Я приподнялся на локте. Из-за угла сарая вышла Мурка. В зубах она несла что-то жёлтое и шевелящееся.
– Ба! – заорал я. – Мурка опять кого-то поймала!
Бабушка выскочила на крыльцо, вытирая руки о фартук. Прищурилась. И схватилась за перила.
– Господи, – выдохнула она. – Это ж цыплёнок.
Я спрыгнул с гамака так быстро, что книжка улетела в кусты смородины. Мы оба замерли, потому что Мурка шла к нам с видом абсолютно невозмутимым. Она несла цыплёнка аккуратно, как бокал из хрусталя.
Положила его на нижнюю ступеньку крыльца.
Цыплёнок был крошечный, дня четыре от роду. Пух торчал в разные стороны, лапки дрожали, глаза-бусинки смотрели в никуда. Он пискнул, но не побежал. Видимо, был слишком напуган или слишком мал, чтобы понимать, что нужно бояться.
А Мурка села рядом и начала его вылизывать.
Я посмотрел на бабушку. Бабушка посмотрела на меня.
– Она его ест? – спросил я шёпотом.
– Разуй глаза, – ответила бабушка. – Она его моет.
И точно. Мурка водила языком по жёлтому пуху так осторожно, что цыплёнок даже перестал пищать. Он вдруг ткнулся клювом ей в живот, как будто искал что-то. Мурка не отодвинулась. Наоборот, легла на бок и подвинула его лапой ближе.
У меня отвисла челюсть.
– Ба, а она точно та самая Мурка? Которая в прошлом году крысу размером с ботинок принесла?
– Та самая.
– И которая голубя с крыши сняла? Живого голубя, между прочим?
– Ну не мёртвого же. Мёртвый бы сам упал.
Бабушка присела на ступеньку, сняла очки и протёрла их краем фартука. Она делала так, когда думала о чём-то серьёзном.
– Наверное, от Рябы отбился, – сказала она наконец. – У неё в прошлый выводок четырнадцать было. Могла не заметить.
Ряба была нашей наседкой. Курица хорошая, но рассеянная. Она высиживала яйца с фанатизмом революционера, а потом ходила за цыплятами, постоянно кого-то теряя и находя. Один раз она «потеряла» троих, а потом обнаружилось, что они спали в бабушкином сапоге у двери.
Но этого малыша она потеряла по-настоящему. Он забрёл куда-то за сарай, запутался в траве, ослаб. И тут появилась Мурка.
Кошка, которая могла бы проглотить его одним движением. Вместо этого она подобрала его и принесла домой.
Я сел рядом с бабушкой и стал смотреть, как Мурка вылизывает цыплёнка. Тот уже не дрожал. Он прижался к кошачьему боку и притих.
– Может, отнести его к Рябе? – предложил я.
Бабушка покачала головой.
– Попробуй забери. Мурка тебе руку по локоть откусит.
Я посмотрел на кошку. Мурка посмотрела на меня. В её взгляде читалось что-то вроде: «Даже не думай».
И я не стал думать.
К вечеру бабушка достала из кладовки старую картонную коробку, постелила туда тряпку и поставила в углу кухни. Она насыпала цыпленку пшена, растёртого желтка и поставила воду в мелкой крышке, чтобы не захлебнулся.
Мурка обнюхала коробку, забралась внутрь вместе с цыпленком. Он тут же залез ей под бок.
На этом, казалось бы, можно было успокоиться. Но нет. Началось самое интересное.
Мурка приняла материнство всерьёз. Она грела цыплёнка ночью, не отходила от коробки, а когда я попытался налить ей молока в обычном месте у холодильника, она посмотрела на меня с таким укором, что я молча перенёс миску к коробке.
– Ты ей ещё завтрак в постель подай, – хмыкнула бабушка.
– Она и так в постели, – ответил я. – Вместе с ребёнком.
Цыплёнок рос быстро. Через неделю он уже бодро бегал по кухне, стуча лапками по линолеому, и Мурка ходила за ним как тень. Она не ложилась спать, пока он не устраивался на ночлег.
Я однажды видел, как она подтолкнула ему лапой кусочек варёного яйца. Цыплёнок склевал. Мурка отвернулась с видом «мне вообще-то всё равно».
Но ей было не всё равно. Это было видно по тому, как она вздрагивала, если цыплёнок пищал слишком громко. Как поднимала голову каждый раз, когда хлопала дверь.
Она его охраняла.
И это было странно. Потому что ещё месяц назад эта же кошка притащила на порог полёвку с таким торжеством, будто выиграла олимпиаду. А теперь она нянчила существо, которое по всем кошачьим законам должно было стать добычей.
Бабушка объясняла просто: «Инстинкт. У неё в мае котята были. Недавно последнего забрали. Вот и чудит».
Может, и так. Но я видел её глаза, когда она смотрела на цыплёнка. Там не было расчёта, программы, инстинкта. Там было что-то другое. Что-то, чему я не мог подобрать слова.
Испытание случилось через две недели.
Соседская кошка Дымка повадилась ходить к нам через дырку в заборе. Серая, худая, с вечно голодным взглядом. Бабушка говорила, что Дымку соседи кормят через раз, и та промышляет по чужим дворам.
В тот день я чинил забор с другой стороны дома и не видел, что произошло. Услышал только.
Сначала шипение. Потом вопль, от которого у меня волосы на руках встали дыбом. Потом отчаянный писк цыплёнка и грохот, как будто кто-то уронил ведро.
Я бросил молоток и побежал.
На крыльце стояла Мурка. Шерсть дыбом, хвост трубой, уши прижаты. За ней, прижавшись к стене, сидел цыплёнок. Рядом с ним валялось опрокинутое ведро с водой.
А Дымка улепётывала через двор с такой скоростью, будто за ней гнался трактор.
Мурка проводила её взглядом. Потом развернулась, обнюхала цыплёнка со всех сторон и снова начала его вылизывать. Цыплёнок пискнул.
Я подошёл ближе. На досках крыльца остались серые клочки шерсти. Дымкины.
– Ба, – позвал я. – Тут, кажется, была война.
Бабушка вышла, посмотрела на клочки, на перевёрнутое ведро, на Мурку, которая невозмутимо умывалась.
– Война, – согласилась бабушка. – Короткая. С предсказуемым исходом.
Она подняла ведро и ушла в дом. А потом вернулась с куском колбасы и молча положила перед Муркой.
Мурка понюхала. Откусила. И подвинула остаток к цыплёнку.
Цыплёнок колбасу есть не стал, но ткнулся клювом Мурке в лапу. Та зажмурилась.
В этом жесте было столько спокойного счастья, что я отвернулся. Почему-то стало неловко подсматривать.
Лето кончилось, я уехал в город. Бабушка звонила каждое воскресенье и среди новостей о погоде, соседях и ценах на картошку обязательно рассказывала про Мурку и «её ребёнка».
Цыплёнок стал курицей. Рыжей, упитанной, с характером. Бабушка назвала её Муркиной.
– Муркина сегодня яйцо снесла, – говорила бабушка в трубку. – Мурка час сидела рядом, караулила. Как будто это её яйцо.
– Ба, ты серьёзно?
– А когда я шучу?
Когда я приехал следующим летом, первое, что увидел во дворе: Мурка сидит на крыльце, а рядом с ней, буквально впритык, сидит рыжая курица. Обе смотрят на закат. Как две подруги на скамейке в парке.
Мурка повернула ко мне голову. Курица повернула ко мне голову. Обе посмотрели с одинаковым выражением: «А, это ты. Ну заходи».
Я рассмеялся.
Бабушка вышла на крыльцо, вытирая руки привычным жестом.
– Видишь? – сказала она. – Муркина за ней везде ходит. По двору, по огороду. Вчера в сарай вместе забрались, я думала, крысу ловят. Нет. Просто сидели.
– Просто сидели?
– Да. Рядом. Как люди.
Я сел на ступеньку. Мурка привычно положила лапу на мою ногу. Муркина склевала муравья у моего ботинка. Всё было на своих местах.
– Ба, а помнишь, как ты говорила, что Мурка – лучшая мышеловка в деревне?
Бабушка хмыкнула.
– Мышеловка, – повторила она. – Вот тебе и мышеловка.
Мурка зевнула, показав клыки, которыми она когда-то таскала крыс. Потом аккуратно потёрлась щекой о рыжий бок курицы.
Закат догорал за забором. В траве стрекотали кузнечики. Где-то далеко лаяла собака. А на нашем крыльце была полная идиллия.
