— Люба, уймись, ради Христа, — шипел Пётр Сергеевич, безуспешно пытаясь поймать жену за шелковый рукав кораллового наряда. — Свидетель не с нашей стороны, ты его первый раз в жизни видишь!
— Отстань, Петя! — звенела Любовь Эдуардовна, покачиваясь на двенадцатисантиметровых шпильках, купленных по случаю в райцентре со скидкой. — Родственник теперь! Общая кровь пошла! Дети объединили судьбы, а мы что, зверьми сидеть будем? Свидетель — золотой мальчик! Ты погляди, как он на баяне наяривал! Андрюша, деточка, иди к маме!
— Любовь Эдуардовна, баян был на конкурсе три часа назад, и играл тамада, — робко попытался вставить жених, Павел, сидевший за главным столом с выражением лица человека, наблюдающего за сходом лавины прямо на его припаркованную «Ладу Весту». — А Андрюха — это мой коллега с автобазы. Свидетель с моей стороны! А вон тот, высокий, в синем пиджаке — это вообще Вадим, двоюродный брат невесты из Кинешмы!
— Все они теперь Андрюшеньки! — победоносно провозгласила свекровь и, подхватив подол своего парадного платья, украшенного стразами по линии декольте, ринулась через крошечный пятачок банкетного зала столовой номер четыре «Сельхозмашремонта».
Зал замер. Из динамиков, хрипя басами, гремела нестареющая мелодия девяностых, перебиваемая звуком стука вилок о тарелки с заливной рыбой. В центре танцпола, прямо на пути Любови Эдуардовны, официант Костя — студент-заочник местного политеха, получавший девяносто рублей в час плюс право забрать домой остатки мясной нарезки — толкал хромированную тележку.
На тележке высился он. Шедевр кондитерского комбината «Заря», трехъярусный бисквитный гигант, пропитанный коньячным сиропом, залитый густым масляным кремом цвета ядовитой фуксии и увенчанный парой пластмассовых лебедей, чьи шеи были скреплены канцелярским клеем. Торт весил без малого двенадцать килограммов. Он мелко подрагивал на колесиках, ловя неровности старого дощатого пола, поверх которого когда-то в целях модернизации настелили линолеум «под дуб».
— Мальчик мой синеглазый! — трубила Любовь Эдуардовна, нацелившись густо накрашенными помадой «Рубиновый закат» губами прямо в небритое лицо Вадима из Кинешмы, который вообще-то работал токарем третьего разряда на заводе поршневых колец и в данный момент пытался незаметно достать из кармана салфетку, чтобы вытереть лоб.
— Тетя, вы обознались, я свидетельницы брат! — испуганно пискнул Вадим, пятясь назад и натыкаясь спиной на колонну, обмотанную выцветшей органзой.
— Не чужие, сочтемся! Дай расцелую в обе щеки за здоровье молодых!
Дальнейшие события очевидцы потом восстанавливали по секундам, словно протокол дорожно-транспортного происшествия.
Любовь Эдуардовна сделала широкий, балетный выпад вперед, не учтя, что правая туфля предательски наступила на рассыпанные под ногами конфетти и зерна риса, которыми щедрые гости осыпали молодоженов на входе. Нога свекрови поехала по гладкому линолеуму с грацией лыжника-дебютанта. В панической попытке сохранить равновесие женщина выкинула вперед руки, напоминавшие крылья растревоженной индейки, и схватилась за первое, что подвернулось.
Этим первым оказался правый борт тележки с тортом.
Студент Костя вскрикнул:
— Держи коржи!
Но было поздно. Законы ньютоновской механики, которые Костя так и не сдал на зимней сессии, проявили себя во всей беспощадной наглядности. Тележка резко крутанулась на расшатанном колесе. Верхний ярус с лебедями отделился первым, описал в воздухе дугу и шлепнулся точно на колени дедушке невесты, глуховатому ветерану труда Захару Ильичу, который только крякнул и машинально зачерпнул крем ложкой, решив, что началась раздача десерта.
А вот оставшиеся два яруса — монументальная глыба из взбитого маргарина, вареной сгущенки и розовой глазури — сорвались с крутящейся фанерной подставки и с глухим, чавкающим звуком рухнули прямо на Любовь Эдуардовну.
Она не упала на пол. Сила удара лишь отбросила ее на сервировочный стол, где сиротливо стояли графины с морсом. Кондитерский монолит расплющился о ее грудь, словно подушка безопасности в старом жигуленке. Розовый масляный крем мгновенно заполнил глубокое декольте, густо залепил шею, уши и сложную лакированную прическу, строившуюся в парикмахерской «Локон» три с половиной часа. Коралловое платье из ацетатного шелка промокло насквозь в считанные секунды: масляные пятна растекались по ткани с пугающей скоростью, впитывая в себя бисквитную крошку и осколки карамельных роз.
Музыка в зале не просто смолкла — звукооператор Виталик, работавший на полставки электриком в ЖЭКе, от неожиданности смахнул со стола локтем шнур питания. Наступила та самая густая, абсолютная тишина, в которой слышно, как гудит старый холодильник «Саратов» в подсобке кухни.
Любовь Эдуардовна стояла, растопырив руки, с которых медленно, ленивыми каплями стекала розовая жижа. На ее носу, точно поролоновый шарик клоуна, сидела цельная сахарная вишня.
— Петя, — тихо, замогильным шепотом произнесла она в пустоту зала. — Скажи мне, что это не клубничный. Клубника не отстирывается.
— Это вишня с ромом, Люба, — деревянным голосом отозвался Пётр Сергеевич, не сдвинувшись с места ни на сантиметр. — Ты сама заказывала. Говорила, чтоб посолиднее, чтоб с пропиткой.
Невеста Лена, двадцать два года, бухгалтер третьей категории в управляющей компании, медленно опустила голову на сложенные перед собой руки и беззвучно затряслась. Жених Павел судорожно погладил ее по фате, но сам не выдержал и издал странный звук, средний между кашлем туберкулезника и всхлипом гиены.
— Мама, — выдавил Паша. — Ты… ты великолепна. Как пирожное «Корзиночка».
Вадим из Кинешмы, виновник катастрофы, все еще стоял, прижатый к колонне. Глаза его были круглыми, как советские пятикопеечные монеты.
— Я же говорил… я Вадим… я с Кинешмы… — пробормотал он, осторожно снимая с плеча своего единственного выходного пиджака прилипший кусок безе.
— Молчать! — рявкнула Любовь Эдуардовна. Вишня соскользнула с ее носа и с тихим шлепком упала в стоявший на столе салат с крабовыми палочками. — Все молчать! Праздник продолжается! Где салфетки?!
Столовая «Сельхозмашремонта» видела многое: и юбилеи начальников цехов с битьем граненой посуды, и поминки ветеранов труда, и детские утренники с драками Дедов Морозов, но подобного испытания местная инфраструктура еще не знала.
Через пять минут женская половина свадьбы разделилась на два непримиримых лагеря в полутемном туалете столовой, облицованном синей советской кафельной плиткой. Вода из крана текла исключительно ледяная и тонкой ржавой струйкой — бойлер, как водится, отключили за неуплату еще в четверг.
— Мылом его, мылом хозяйственным три, Галя! — командовала тетя жениха, грузная женщина в люрексовой кофте. — И солью присыпь, соль жир вытягивает!
— Какая соль, с ума сошла?! — кричала мать невесты, Антонина Васильевна, работавшая медсестрой в процедурном кабинете и знавшая толк в химических реакциях. — От соли краситель въестся в волокна намертво! Тут нужен бензин «Калоша» или спирт медицинский! Пётр, беги к мужикам, пусть из четвертой бутылки самогон несут, пятидесятиградусный!
Любовь Эдуардовна стояла над раковиной, уперев руки в бока. Крем успел слегка остыть на прохладном воздухе и теперь напоминал слой строительной шпаклевки, местами схватившейся коркой.
— Никакого спирта на мое платье! — шипела свекровь, сверкая глазами из-под розовых бровей. — Четыре тысячи пятьсот рублей на базаре отдано! Продавщица клялась, что чистый импорт! Вы мне его растворите к лешему!
В это время в основном зале царила неловкая пауза, быстро переросшая в мужицкую солидарность.
Пётр Сергеевич, Вадим из Кинешмы и свидетель Андрюха сидели за опустевшим столом и молча смотрели на остатки нижнего коржа, сиротливо лежавшего на тележке. От коржа сладко пахло коньяком «три звездочки» и дешевым ванилином.
— Слышь, Вадим, — тихо сказал Андрюха, наливая в стопки прозрачную жидкость. — А ты чего вообще от нее шарахнулся? Ну поцеловала бы. Баба она боевая, но отходчивая. Щас бы торт ели.
Вадим тяжело вздохнул, поправил галстук, на котором красовалось жирное розовое пятно размером с куриное яйцо:
— Да я с перепугу! Я стою, никого не трогаю, вспоминаю, запер ли гараж перед отъездом. Вдруг летит торпеда в кораллах, губы гармошкой, кричит: «Андрюша!» А я Вадим! У меня в Кинешме невеста строгая, узнает, что меня чужая тетка в губы лобызала на чужой свадьбе — в дом не пустит.
— Логично, — кивнул Пётр Сергеевич, опрокидывая стопку. — Я бы на твоем месте тоже увернулся. Я от нее тридцать лет уворачиваюсь. Иногда не успеваю. Вот, результат налицо. Точнее, на платье.
— А торт жалко, — подал голос Костя-официант. Он сидел на корточках возле тележки с совком и веником, с тоской разглядывая кремовые руины. — Директор столовой с меня высчитает. Сказал, если бой посуды или порча инвентаря — из зарплаты до копейки. А торт заказной, кондитерша всю ночь не спала, розы лепила.
Павел, жених, встал из-за стола, подошел к Косте и молча положил ему в нагрудный карман передника смятую тысячную купюру.
— Забудь, студент. Спишем на производственную травму. Скажешь — землетрясение локальное. В наших широтах бывает, когда Любовь Эдуардовна выходит в раж.
Спустя сорок минут дверь туалета с грохотом распахнулась. В зал вернулась виновница торжества.
Вид ее заставил замолчать даже захмелевших родственников из деревни. Коралловое платье было спасено лишь отчасти: в районе груди и живота красовалось гигантское темно-бордовое мокрое пятно от холодной воды и хозяйственного мыла, сквозь которое отчетливо просвечивало бежевое корректирующее белье. Чтобы прикрыть этот срам, тетя Галя пожертвовала свой белый ажурный оренбургский пуховый платок, который Любовь Эдуардовна повязала на манер римской тоги, закрепив на плече золотой брошью в виде скорпиона.
Волосы ее, наскоро промытые под краном, торчали во все стороны влажными сосульками, источая удушливый аромат земляничного мыла вперемешку со спиртовым лаком «Прелесть». Лицо было вымыто до блеска, отчего щеки пылали пунцовым пламенем.
Она медленно прошла к центру зала. Мужики подобрались, пряча стопки под стол. Лена сжалась, ожидая неизбежной истерики, битья посуды и обещаний «лишить молодых наследства в виде половины дачного участка в садоводстве Ветеран».
Любовь Эдуардовна остановилась возле стола, где сидел Вадим из Кинешмы. Тот втянул голову в плечи и зажмурился.
— Ну что, родственничек, — громко, на весь зал произнесла свекровь. Голос ее вибрировал, но в нем вдруг прорезались неожиданные нотки. — Испугался бабы?
Вадим приоткрыл один глаз:
— Испугался, Любовь Эдуардовна. Вы женщина монументальная. С вами без каски рядом стоять боязно.
В зале повисла звенящая пауза. Пётр Сергеевич мысленно прикинул стоимость вызова частной скорой помощи.
И вдруг Любовь Эдуардовна запрокинула голову и расхохоталась. Это был густой, раскатистый смех женщины, которая тридцать пять лет проработала диспетчером на товарной станции и видела крушения поездов пострашнее падающего бисквита.
— Монументальная! Слыхал, Петя? Не толстая, не базарная, а монументальная! Как родина-мать на Мамаевом кургане!
Зал облегченно выдохнул. Засмеялся жених, прыснула в кулак невеста Лена, заулыбался дедушка Захар, доедавший с тарелки сахарного лебедя.
— Виталик! — зычно крикнула свекровь звукооператору. — Врубай шарманку! Чего расселись, как на партсобрании? Свадьба у нас или поминки по крему? Включай свою музыку, чтоб стекла звенели! Вадим, пошли танцевать! Теперь ты от меня не отвертишься, я уже чистая!
Виталик торопливо воткнул провод в розетку, колонки взвыли, зашипели и выдали бодрый ритм застольного шлягера.
Вадим из Кинешмы, поняв, что терять ему больше нечего, а пиджак все равно придется нести в химчистку, лихо выскочил из-за стола, перехватил свекровь за пуховый платок и закружил по линолеуму, старательно обходя липкий розовый круг в центре зала, который Костя-официант безуспешно пытался засыпать опилками.
Любовь Эдуардовна отплясывала с таким азартом, что пух с платка летел во все стороны, смешиваясь с конфетти и оседая на прическах гостей. Она кружилась, звенела браслетами, подмигивала обалдевшему сыну и чувствовала себя абсолютно счастливой. Платье, конечно, было испорчено безвозвратно. Завтра придется объяснять куме, почему дорогая вещь отправилась на тряпки для мытья полов. Завтра будет болеть голова от духоты и дешевого шампанского. Завтра нужно будет считать расходы и делить подаренные конверты.
Но это будет завтра.
А сегодня в столовой номер четыре «Сельхозмашремонта» гремела музыка, молодые целовались под крики «Горько!», на кухне спешно резали запасной яблочный пирог, и жизнь шла своим чередом — несуразная, шумная, пахнущая ванилью и хозяйственным мылом, но абсолютно настоящая.
