– Ань, а когда у нас самолет? – Павел стоял посреди прихожей с барсеткой в руке и смотрел на меня, будто время отлета хранится где-то у меня под кожей.
Я знала ответ. Я всегда знала все за нас обоих.
– Послезавтра, – отозвалась я.
– А, хорошо, – расплылся в улыбке муж, – а то я думал, завтра.
Он был фотограф, мой Павел. Хороший, с именем, снимал для заводской многотиражки, а под старость собирал старые камеры и возился с ними на балконе. Руки золотые, глаз точный. А голова у него была устроена по-своему: в ней помещался кадр и выдержка, но не помещалось, в котором часу идти к стоматологу и когда платить за воду, газ и свет.
На кухне над столом у меня висела пробковая доска, а на ней список. Мой почерк, его дела, кому позвонить, что купить. Обновляла я его по утрам, пока варился кофе.
И вот как-то утром, дописывая «Павлу: забрать объектив», я поймала себя на глупой мысли: а почему, собственно, я это делаю? Но отмахнулась и продолжила писать.
На следующий день, ближе к вечеру, меня ждала претензия.
– Аня! – Павел появился на кухне и с укором посмотрел на меня. – Ты почему мне не напомнила, что у Максима сегодня день рождения?
Максим – его двоюродный брат, который живет через две улицы. Я не понимала, как можно забыть, когда день рождения у близкого родственника, с которым ты дружишь с детства, но да ладно. Напоминание об этом событии я приклеила на пробковую доску, но мужу было недосуг смотреть…
– Все на доске, – заметила я, не отрываясь от приготовления ужина.
Павел вздохнул. Потом еще раз. Еще… Он всегда так делал, когда был виноват, но признавать это не хотел.
– Ну хоть бы напомнила с утра, – проворчал он, – я бы заехал к нему, поздравил. Теперь неудобно.
– Паш, я написала, – повторила я, – вон, на доске.
– Кто ж туда смотрит.
Вот это «кто ж туда смотрит» я потом вспоминала не раз. Список был для него. Писала я его для него. А смотреть в него и вслух зачитывать написанное, должна была тоже, выходит, я.
Впрочем, ничего ведь не случилось. Позвонит Максиму сейчас, тот не обидится.
Я сняла с доски список и молча протянула мужу.
– Читай это по утрам, – раздельно произнесла я, – для тебя же написано.
Он взял список, посмотрел на него так, будто впервые видит, хмыкнул и положил на тумбочку. К вечеру список опять висел на доске, я сама его туда вернула. Ну а как иначе-то?
Вечером к нам зашла соседка. Глянула на доску, на список, усмехнулась:
– Ну ты прямо диспетчер. И как ты все помнишь?
– Ну, кто-то же должен, – усмехнулась я.
Соседка с пониманием кивнула.
Через неделю мы поехали к Пашиным приятелям на дачу. Там собрались его старые товарищи по цеху, все громкие, все помнящие молодость лучше вчерашнего дня.
За чаем Гена, хозяин дачи, попытался вспомнить, в каком году их директор, которого они все страшно боялись, ушел на пенсию. Муж наморщил лоб, потом повернулся ко мне.
– Ань, ну когда это было?
Я напомнила. Все закивали, заулыбались: во, дескать, память у женщины. Такое помнит. Павел приосанился, точно это его заслуга.
А потом Генина жена Люся вспомнила: Павел давно обещал привезти снимки с выпускного их с Геной внучки, она уж сколько раз просила.
– Щас, – отозвался Павел и пошел к машине.
Но там ожидаемо ничего не было.
– Ах ты ж… Забыл, получается… – он повернулся ко мне. – Ну а ты куда смотрела? Ты же у нас диспетчер… Меня память подводит, ты прекрасно об этом знаешь. Могла бы и подсуетиться, не?
Люся махнула рукой, дескать, ничего страшного, в другой раз. А я сидела и чувствовала, как горят щеки. Забыл он, а виновата я. Прекрасно…
Потом, когда мужчины ушли на перекур, а мы с Люсей принялись убирать со стола, она вдруг тихо сказала:
– И не жалко тебе себя? Ты ж за него и живешь, и помнишь. А случись что с тобой, он ведь пропадет и не найдется.
Я собирала со стола посуду и молчала. Пропадет и не найдется… Что ж, судя по всему, так оно и будет.
Тут же следом пришла другая мысль: а если перестать? Просто перестать помнить все за него. Пусть пропадает и пусть не находится, мне-то что? Я испугалась этой мысли и затолкала ее подальше. Но она уже поселилась в моей голове…
На следующее утро муж поинтересовался:
– Ань, а коммуналку когда платить? Мы не пропустили?
Я отреагировала не сразу.
– Не знаю, Паш, – негромко ответила я.
– Как не знаешь? Ты же всегда…
– А теперь не знаю.
Число я, конечно, помнила. Но впервые в жизни оставила его при себе. И ничего не обвалилось, мир не рухнул.
А главная проверка была впереди. Через несколько дней Павлу пришло извещение на посылку, которую он ждал.
Извещение я нашла в почтовом ящике. Рука сама потянулась к доске, к списку. Я уже вывела ручкой «Паше» и остановилась. Потом просто положила извещение ему на тумбочку поверх нераскрытого ежедневника. Увидит.
В посылке был объектив. Старый, редкий, такие давно уже не делают. Павел выцепил его у какого-то коллекционера на другом конце страны. Он мечтал поставить его на свою любимую камеру и поснимать нашу внучку.
Я знала, как он ждет эту посылку. Знала лучше него, когда истекает срок хранения. И промолчала.
Извещение лежало на тумбочке, а Павел ходил мимо, возился с камерами, но даже ни разу не глянул на него. Я ловила себя на том, что хочу напомнить. Язык чесался. Как-то даже начала: «Паш…», но осеклась. Не назло. Просто если не сейчас, то никогда: он так и будет надеяться на мою голову.
Срок вышел в субботу. В понедельник Павел вспомнил сам, вдруг, посреди завтрака. Схватил извещение, изменился в лице. Побежал на почту в тапках, накинув куртку. Вернулся серый.
– Отправили обратно, – пробурчал он, опускаясь на табурет. – Все, уплыл мой объектив. Такого больше не найти.
И поднял на меня глаза, полные злой, детской обиды.
– Ты почему не напомнила? Ты же видела извещение, ты все видишь! Тебе что, трудно было напомнить? За всем следишь, а тут – специально, да? Назло мне?
Я стояла у плиты. Внутри все звенело от несправедливости, но я сдерживалась. Он проспал свою посылку, а виновата, выходит, снова я.
Я подошла к доске, сняла список и положила перед ним на стол.
– Вот твои дела, все. Дни рождения, посылки, квитанции, врачи. Теперь это твое дело. Раз я, по-твоему, не справляюсь со своими обязанностями, справляйся сам.
Ушла в спальню, взяла с тумбочки его ежедневник в кожаном переплете, вернулась, положила рядом со списком.
– А это – чтобы делать новые заметки.
Он испуганно посмотрел на меня:
– Ань, ты чего…
– Да ничего. Просто с сегодняшнего дня твои дела – это твои дела, а не мои. Спросишь, когда коммуналку платить – не отвечу. Не потому что не знаю, просто это твоя обязанность. Понял?
Он промолчал и насупился.
С этой поры Павел завел привычку все записывать. Поначалу злился, путал числа. Как-то перепутал дату посещения врача, пришел не в тот день и просидел в очереди зря.
Однажды не встретил на вокзале дочку с внучкой, и они добирались сами, дочка обиделась потом. Растерянный Павел стоял тогда в прихожей с ежедневником, листал, искал, где же записал дату их приезда. Я смотрела на него и не помогала. Тяжело было, чего уж тут, но все равно не помогала.
Постепенно все наладилось. Впрочем, объектив он мне так и не простил. Иногда, я вижу, вспоминает про него и мрачнеет.
А я теперь не просыпаюсь на рассвете со списком его дел в голове. И ни о чем не жалею. Разве что о том, что это нужно было сделать раньше.
