— Велосипед я внуку подарила, а на балаган ваш не дам!
Марина отложила телефон.
Кухня в Истре, суббота. За столом свекровь, Тамара Петровна, — приехала «на полчасика», сидит второй час.
— Аниматор какой-то! Клоун! — Тамара Петровна двигала к себе вазочку с печеньем. — Тыщу лет без клоунов росли, и ничего, людьми стали! Тортик в «Магните» возьмёте за триста рублей, шариков надуете — и хватит с него.
— Ему шесть лет, — сказала Марина.
— Вот именно! Шесть! Он и не запомнит ничего! А вы двадцать пять тыщ на ветер!
— Двадцать три. Аниматор восемь, торт пять, зал в детском центре десять.
— Ой, она посчитала! — Кольца звякнули по клеёнке. — Я в его годы во дворе на верёвочке скакала и рада была! А тут — зал ей подавай! Королева!
Кирилл сидел напротив и очень внимательно смотрел в телефон. По его лицу можно было решить, что там решается судьба человечества.
— И торт нечего заказывать! Сама испеки, руки не отвалятся. Мука сколько стоит? Сорок рублей!
— Он шоколадный хочет. С машинками.
— С машинками! Сахаром нарисуешь!
Тамара Петровна встала и пошла к холодильнику. Открыла, осмотрела полки, как ревизор.
— Творог у вас какой дорогой. Пять процентов. Жируете.
— Это Денису.
— Дениску избалуете вконец. — Дверца хлопнула. — Мой Кирюшка на обезжиренном вырос, вон какой здоровый.
Здоровый Кирюшка головы не поднял.
Тамара Петровна прошлась по кухне, потрогала занавеску, переставила магнит на дверце. Остановилась у подоконника, где лежал пакет с шарами.
— Это чего?
— Шары.
— Сто штук зачем? — Она уже развязывала пакет. — Гелий, небось, тоже заказали? Гелий-то денег стоит!
— Не заказали.
— Ну хоть на этом сэкономили.
Пакет она оставила развязанным. Часть шариков вывалилась на подоконник, часть на пол. Собирать не стала.
— А велосипед я, между прочим, за одиннадцать шестьсот взяла. С фарой. В спортивном на Ленина, по скидке.
— Хороший велосипед, — сказала Марина.
— Хороший! Вот это — подарок. Вещь! А ваш клоун попрыгает час и уедет. Что от него останется? Пшик!
Кирилл взял со стола зажигалку и вышел на балкон. Дверь прикрыл плотно.
Одиннадцать лет брака, и у мужа по-прежнему работал только один выход — через балкон.
Марина собрала шарики с пола. Завязала пакет.
— Мам, ну а если бы ты полтинник дала, мы бы и велик, и праздник, — сказал Кирилл, вернувшись.
— Полтинник! — Тамара Петровна подскочила на стуле. — Ты у матери последнее выгрызть хочешь? У меня пенсия двадцать две! Я на этот велосипед три месяца копила, себе на зубы не поставила!
Марина открыла приложение банка. Пролистнула вниз.
Апрель — сорок тысяч, назначение «на зубы». Февраль — восемнадцать, «стоматология». Ноябрь — двадцать пять, «мама лечение».
За четыре года на зубы ушло сто шестьдесят три тысячи. Зубы у Тамары Петровны были те же, что в двадцать первом.
Марина работала аналитиком на удалёнке, сто восемьдесят. Кирилл — семьдесят пять в автосервисе, и половина его семидесяти пяти уходила в сторону, о которой не отчитывались. В мае, например, на литые диски. Сорок тысяч. Стиральная машина к тому времени при отжиме уже подпрыгивала и шла по кухне.
— И вообще, — Тамара Петровна повернулась к Марине, — тебе не праздники устраивать надо, а второго рожать. Тридцать девять уже! Позорище — один ребёнок в семье.
Марина поставила чашку. Не резко.
— Тридцать девять?
— А что, соврала я?
— Мне тридцать шесть.
— Один в один! Всё равно поздно. Сидела на своей работе, карьеру строила. Теперь вот с одним Дениской и останетесь, как два сыча.
— Один, — сказала Марина. — И у него завтра день рождения.
Она встала и убрала вазочку с печеньем в шкаф.
Кирилл изучал узор на клеёнке.
Зазвонил телефон Тамары Петровны. Она потыкала пальцем в экран и пристроила телефон на клеёнку.
— Говори, Люся, я на громкой, очки в сумке, кнопки не вижу.
— Тома, ну что, едешь с нами в Кисловодск-то? — раздалось на всю кухню.
— А куда я денусь. Двадцать восьмого выезжаем.
— Путёвку взяла уже?
— Взяла, взяла. Сорок две тысячи, с лечением. Первый заезд, самый хороший.
Марина не двинулась. Кирилл поднял голову.
— А невестка твоя как? Они же мальчишке праздник затевали.
— Да пусть затевают на свои! — Тамара Петровна наклонилась к телефону, чтобы слышнее. — Я им не банк! Дала велосипед — и всё, хватит. Она мне про аниматора, а сама летом на море собиралась!
— Ой, наглые какие.
— Наглые! Пришла на всё готовенькое, в квартиру Кирюшину, и ещё требует!
Марина нашла в телефоне скан договора.
— И вообще, Люсь, — Тамара Петровна понизила голос, но громкая связь понижения не признавала, — я эту квартиру всё равно потом на Дениску отпишу, через Кирюшу. Своя кровь — это святое. А эта пусть не рассчитывает, ей тут ничего не положено, она приезжая.
— Правильно, Тома.
— Ну ладно, я у них сижу, потом наберу.
Она забрала телефон. Довольная.
Марина положила свой телефон на клеёнку. Повернула к свекрови.
— Что это?
— Договор купли-продажи. Читайте.
Тамара Петровна прищурилась и отодвинулась.
— Я без очков.
— Улица Первомайская, четырнадцать. Покупатель — Соловьёва Марина Андреевна. Дата — двенадцатое марта две тысячи двенадцатого года.
Тишина.
— Мы с Кириллом познакомились в четырнадцатом. Поженились в сентябре того же года. Квартира куплена за два года до этого, на деньги от бабушкиной двушки в Клину. Продали за три сто.
— Врёшь!
— Кирилл, скажи маме.
— Кирюша! Она врёт же?
— Мам, ну… квартира и вправду Маринина. Я тебе говорил.
— Ничего ты мне не говорил!
— Говорил. Когда женились.
Тамара Петровна смяла в кулаке салфетку. Салфетка была своя, бумажная, принесённая в сумке.
— Прописка у Кирилла есть, — сказала Марина. — Прописка — это не собственность. Добрачное имущество при разводе не делится. Отписывать вам нечего.
— Да я не про это! Я в переносном смысле!
— В переносном вы уже поделили. При свидетелях.
Скрипнул стул. Кирилл встал.
— Я это… за хлебом.
— Хлеб есть.
— Ну… мало.
Дверь в прихожей щёлкнула.
Тамара Петровна заозиралась, ища, на кого опереться. Опираться было не на кого.
— Я мать! Я его одна поднимала!
— Поднимали, — согласилась Марина. — А зубы?
— Что — зубы?
Марина развернула экран.
— Апрель — сорок. Февраль — восемнадцать. Ноябрь — двадцать пять. И дальше по списку. Сто шестьдесят три тысячи за четыре года. Назначение платежа я писала сама: «на зубы», «стоматология», «лечение».
— Так я и лечилась!
— Где?
— В платной!
— В какой?
Тамара Петровна не ответила.
Марина пролистнула переписку двухлетней давности и снова повернула экран.
Сообщение от Тамары Петровны, октябрь: «Мариночка солнышко переведи 25 на карту, зубы совсем беда, я потом отдам как пенсию получу».
— Не отдали, — сказала Марина. — Я и не просила. Просто отмечаю.
В прихожей завозились. Вернулся Кирилл — без хлеба, зато с пустым пакетом.
— Закрыто, — сказал он и сел на табуретку у стены. Подальше от стола.
— Кирюша, она меня допрашивает! — Тамара Петровна сорвалась на визг. — Змея! Гадюка! Каждую копейку помнит!
— Помню, — сказала Марина. — Работа такая.
Звонок в дверь.
На пороге стояла Валентина, сестра Тамары Петровны, с палкой сырокопчёной колбасы в нарядной плёнке и с внуком за руку.
— Мы к Дениске, поздравлять! — объявила она, стягивая босоножки. — А чего у вас тихо-то? Праздник же завтра?
— Праздника не будет, — сказала Марина. — Не сложилось с бюджетом.
Валентина прошла на кухню, поставила колбасу на стол, оглядела присутствующих. Внук, лет восьми, немедленно полез к пакету с шарами.
— Тома, а ты чего сидишь как на похоронах?
— Меня тут оскорбляют!
— Кто?
— Вот эта! — Тамара Петровна ткнула пальцем. — Из-за какого-то клоуна!
Валентина села, взяла нож, стала снимать с колбасы плёнку.
— А, из-за клоуна. — Плёнка легла на клеёнку. — Тома, ну ты дала бы. У тебя ж деньги есть.
— Нет у меня денег!
— Как нет? Ты вчера при мне путёвку добивала, сорок две отдала. И на карте у тебя оставалось ещё, ты мне сама экран показывала, хвасталась.
Тамара Петровна дёрнула рукой к колбасе — не то забрать, не то заслониться. Рука пошла вбок, задела чашку, чай потёк к краю стола.
Никто не встал вытирать.
— Валя, ты чего несёшь!
— Что вижу, то и несу.
Марина взяла тряпку, вытерла, отжала над раковиной. Села.
— Тамара Петровна. Велосипед — хороший подарок. Одиннадцать шестьсот.
— Ну!
— Только деньги на него мои.
— Какие твои?!
Марина показала экран: двенадцатое мая, получатель Т. П. Соловьёва, двенадцать тысяч, назначение — «Дене на велик».
— Двенадцать. Вы взяли по скидке за одиннадцать шестьсот.
— Да у меня твои четыреста рублей до сих пор в кошельке лежат! — Тамара Петровна осеклась.
Внук Валентины дул в шарик и не понимал, почему все замолчали.
— Лежат, — сказала Марина. — Значит, сходится.
Валентина положила нож. Отодвинула от себя тарелку. Встала.
— Мы, наверное, пойдём. Дениске колбасу оставьте, он любит.
— Валя! Ты куда?
— Домой, Тома. Домой.
Она застегнула в прихожей босоножки и увела внука за руку. Шарик он унёс с собой.
Кирилл поднялся с табуретки и вышел в коридор. Щёлкнула задвижка, полилась вода.
Задвижка в ванной работала надёжнее любого адвоката.
Марина встала. Достала из ящика конверт, плотный, банковский. Положила перед свекровью.
— Что это?
— Одиннадцать шестьсот. Вы же три месяца копили и себе на зубы не поставили. Забирайте. Велосипед остаётся Денису — как ваш подарок. Всем так и скажем.
— Ты меня из семьи выгоняешь?
— Я вам деньги отдаю. — Марина подвинула конверт. — Четыреста оставьте себе. На салфетки.
Тамара Петровна на конверт смотрела и не брала.
— Я мать! Я тебя в дом пустила!
— В свой дом я себя пустила сама. В двенадцатом году.
Свекровь сгребла конверт в сумку. У двери обернулась.
— Ноги моей здесь больше не будет! Кирюшу против матери настроила! Змея!
— Кирилл в ванной, — сказала Марина. — Он сам справится.
Дверь закрылась.
Марина подошла к подоконнику, собрала шары в пакет. Потом написала в детский центр: «Здравствуйте, аниматор на завтра, двенадцать часов, свободен?»
Свободен был.
Праздник получился. Зал брать не стали — аниматор на два часа и стол дома. Пришли шестеро детей из группы, Валентина с внуком, соседка с четвёртого этажа. Тамара Петровна не пришла. Велосипед на фотографиях всё равно стоял в углу, с фарой.
Через две недели Валентина позвонила сама — она в Истре в поликлинике в регистратуре сидит, ей про всех известно раньше остальных.
— Тома в Кисловодск не поехала. Сдала путёвку, вернули не всё, тысяч тридцать с чем-то. Люся уехала одна и обиделась насмерть: номер-то двухместный оплачен был пополам, доплачивать пришлось ей.
Кирилл звонил матери каждый вечер из подъезда, возвращался молчаливый и мыл посуду, чего за одиннадцать лет не наблюдалось. Про Валентину Тамара Петровна теперь говорит во дворе, что «сестра продалась за колбасу».
В июле Марина переоформила автоплатёж: сумму, которая четыре года уходила на зубы, перевела на отдельный счёт на имя Дениса. Кириллу сказала один раз, коротко, за ужином.
— Мать звонить будет, — сказал он.
— Пусть звонит. Тебе.
Ящик с договором она заперла на ключ.
