Вадим выставил из холодильника три её контейнера — один без крышки — и составил на край стола.
— Мам, освободи полку. Мы сюда не в гости приехали, нам жить надо.
Людмила Аркадьевна вытерла руки полотенцем.
— Одну освобожу. Остальное моё.
— Начинается, — сказала Кристина. — Вадимка, я же говорила: мы тут будем лишними.
Она сидела у стола в длинном домашнем платье и перебирала квитанции. Не читала. Просто перекладывала из одной стопки в другую, будто уже решала, что оставить, а что выбросить.
— Квитанции положи на место.
— Я хотела посмотреть, сколько коммуналка выходит. Мы же теперь вместе живём.
— Вы приехали временно. Коммуналку плачу я.
— Тем более, — вмешался Вадим. — Раз ты всё равно платишь, какая разница, сколько нас здесь?
Людмила Аркадьевна посмотрела на сына. Тридцать три года. Футболка натянута на животе, на ключах пластиковый брелок шинного центра. Брелок он получил два года назад, когда выбирал литые диски вместо стиральной машины. Кристина тогда жаловалась, что старая машинка прыгает по ванной, а Вадим отвечал: «Потерпит, зато диски надолго».
— Разница в том, что дом мой.
— Я здесь с рождения прописан.
— Прописан.
— Значит, это и мой дом.
— Нет.
Вадим усмехнулся и открыл холодильник шире.
— Вот и поговорили. Кристин, занимай две полки. Маме одной много не надо.
Людмила Аркадьевна не стала трогать их упаковки. Забрала свои контейнеры, переставила на верхнюю полку и пошла собираться на смену.
В общежитии политехнического она работала комендантом двадцать первый год. Там первокурсники тоже иногда путали проживание с владением. Могли снять дверцу с тумбочки, переставить чужую кровать, поселить приятеля без пропуска. Людмила Аркадьевна не спорила. Открывала журнал, называла пункт правил и давала срок до вечера.
С сыном почему-то годами делала иначе.
Когда Вадим в двадцать два попросил прописать Кристину, Людмила отказала. Кристина была тогда ещё не женой, а девушкой, и обиделась на полгода.
Поженившись, они стали жить в однокомнатной квартире Кристины на Лавочкина — квартиру той оставила бабушка. На ремонт Людмила Аркадьевна перевела сто сорок тысяч: семьдесят на проводку, сорок пять на сантехнику, двадцать пять на двери. Помнила до рубля, потому что снимала с двух вкладов, и оба перевода до сих пор висели в выписке.
Ни доли, ни расписки не просила.
— Молодым надо помогать, — говорила тогда сватья Раиса Павловна. — Родители для того и живут.
Сама Раиса Павловна дала старый кухонный стол и два табурета.
Теперь квартира Кристины будто бы простаивала.
— Сдадим на пару месяцев, — объяснял Вадим в июле. — Деньги на ребёнка отложим, а поживём у тебя. Тут три комнаты, двор.
Людмила Аркадьевна согласилась не сразу. Смутило, что Вадим просил не привозить много вещей, а приехал с микроавтобусом: коробки, сушилка, детский комод, два чемодана и разобранная кроватка.
Но Кристина была на седьмом месяце.
— До первого октября, — сказала Людмила. — Потом возвращаетесь к себе.
— Конечно, мам. Два месяца пролетят.
Они заехали двадцать второго июля.
Двадцать пятого Кристина потребовала полку.
Двадцать шестого исчезла швейная машинка.
— Где моя машинка?
Людмила Аркадьевна стояла в девятиметровой комнате, бывшей комнате сына. Там она шила бельё себе и подшивала студенткам брюки. На столе вместо машинки лежали детские упаковки и коробка с молокоотсосом. Ценник сбоку не отодрали.
— В сарае, — ответила Кристина. — Она тут мешала.
— Кто вынес?
— Вадимка. Тут комод будет. Я же не могу вещи в мешках держать.
Машинка стояла в сарае на старой тумбе, накрытая куском полиэтилена. Рядом валялась педаль. Шнур придавило ящиком с инструментами.
Людмила вернулась в дом.
— Вадим, отнеси обратно.
Сын лежал на диване и выбирал в телефоне автомобильный пылесос.
— Мам, ну куда обратно? Кристине место нужно.
— Это моя рабочая машинка.
— Ты на ней раз в месяц шьёшь.
— Отнеси.
Кристина вышла из комнаты, придерживая ладонью живот.
— Не надо, Вадимка. Я сама комод разберу. Пусть у Людмилы Аркадьевны машинка стоит. У неё привычки важнее ребёнка.
Говорила негромко, без обиды. Будто предлагала единственный разумный выход и заранее знала, кто его отвергнет.
— Не надо ничего разбирать, — сказал Вадим. — Постоит в сарае, ничего с ней не сделается.
— Шнур из-под ящика вытащи. И без спроса мои вещи не трогайте.
— Мам, это мелочность.
— Без спроса.
На следующий день Людмила сама занесла машинку и поставила у стены в своей спальне.
К вечеру машинка снова оказалась в сарае. На её месте стояла коляска.
— Тут она встанет, — сообщила Кристина. — В коридоре проход узкий.
— Почему в моей спальне?
— Пока ребёнок маленький, он будет с нами. Значит, всё детское должно быть рядом.
— Вы живёте в большой комнате через стену.
— Там кровать и шкаф. Коляска не помещается.
— Оставьте на террасе.
Кристина посмотрела на Вадима.
— Я не понесу новорождённого через весь дом.
— Мам, давай без этого, — сказал Вадим.
— Без чего?
— Без показательного «моё». Мы семья.
— Тогда вынеси своё кресло из большой комнаты. Коляска поместится.
— Кресло никому не мешает.
— А машинка мешает.
— У тебя всё должно лежать по местам, — сказал сын. — Ты в общежитии командуешь и дома продолжаешь.
Людмила Аркадьевна забрала педаль и убрала в запирающийся шкаф. Машинку тащить второй раз не стала.
Утром коляску разложили. Теперь она занимала половину спальни.
Через неделю приехала Раиса Павловна — с двумя сумками и палкой сырокопчёной колбасы.
— Это к столу, — сказала она, выкладывая колбасу перед Людмилой. — А я у вас до родов побуду. Кристинке помогать надо.
— Где побудете?
— Здесь, конечно. Не ездить же мне каждый день через весь город.
— Мы этого не обсуждали.
— А что обсуждать? Дочь беременная. Я мать.
Раиса Павловна прошла по дому, заглянула в комнаты и остановилась в спальне Людмилы.
— Кристине сюда надо. Здесь ближе к санузлу.
— Кристина устроилась в большой комнате.
— В большой душно. И кровать низкая, беременной вставать тяжело.
— Где тогда буду я?
Сватья показала на девятиметровую комнату с окном на сарай.
— Вот комнатка. Одному человеку достаточно.
— Там односпальная кровать и шкаф Вадима.
— Шкаф вынесем.
Вадим стоял в дверях и молчал.
— Объясни своей тёще, что моя спальня остаётся моей.
— Мам, ну Кристине правда удобнее. Ты же понимаешь положение.
— Я понимаю, что вы приехали на два месяца.
— Какая разница, в какой комнате ты поспишь два месяца?
— Тогда какая разница, в какой поспит Кристина?
Раиса Павловна поджала губы.
— Вот поэтому молодые и не хотят с родителями жить. Всё им жалко.
— У вас двухкомнатная. Почему вы не поселили их у себя?
— У меня порядок. Сорок девять метров, ремонт прошлой весной. Я туда никого не пущу, у меня всё рассчитано.
— Даже дочь?
— Дочь должна жить с мужем.
— А муж — с матерью?
— Вадим здесь прописан. Значит, имеет право.
— Право проживать и право распоряжаться — не одно и то же.
— Не начинайте со своими бумажками. Мы по-человечески говорим.
— По-человечески вы уже выбрали мою спальню.
Вечером следующего дня Людмила вернулась со смены и увидела свою постель в девятиметровой комнате. Платья были перекинуты через спинку стула, коробки с обувью стояли под столом. Детский комод из этой комнаты перенесли в спальню, и там же теперь стояла коляска.
— Мы с мамой всё перенесли, — сказала Кристина. — Вам самой тяжело было бы.
— Назад.
— Зачем? Уже устроились.
— Назад.
Кристина села на край кровати.
— Вадимка, скажи ей. Я весь день вещи разбирала, а она пришла и командует.
— Мам, хватит. Ты же видишь, Кристина устаёт.
— Я вижу, что вы переселили меня без спроса.
— Всего на пару месяцев.
— До первого октября.
Вадим отвёл глаза.
— До первого октября? — повторила Людмила.
— Ну да.
— Тогда зачем вы привезли зимние куртки?
— Чтобы потом не ездить.
Раиса Павловна вошла с рулеткой.
— Тумбу ещё убрать надо. Кроватка встанет вдоль стены.
— Положите рулетку.
— Я измерю и положу.
— В моей спальне измерять нечего.
— Опять «моё». Людочка, у вас скоро внук. Пора думать не только о себе.
Людмила забрала рулетку и положила на комод.
— До первого октября.
— Посмотрим, — ответила сватья.
В общежитии после летней практики освобождались две комнаты. Людмила Аркадьевна принимала ключи, проверяла мебель, подписывала акты. Две студентки третьего курса, Олеся и Нина, места на новый учебный год не получили: одну перевели на заочное, у другой закончилась льгота.
— Людмила Аркадьевна, если услышите, что кто-то комнату сдаёт, скажите, — попросила Олеся. — Мы вдвоём снимем. Только без хозяев, которые каждую кастрюлю пересчитывают.
— Хозяева имеют право считать свои кастрюли.
— Имеют. Но не каждый вечер.
Людмила записала номера. Тогда — просто записала.
В тот же день позвонил Вадим.
— Мам, ты где документы на дом держишь?
— Зачем тебе?
— Кристина хочет в консультации адрес правильно записать. Кадастровый номер нужен.
— Женской консультации не нужен кадастровый номер.
Стало тихо.
— Мам, что ты сразу подозреваешь? Хотел посмотреть, всё ли оформлено.
— Всё оформлено.
— На кого?
— На меня.
— А я там есть?
— Ты зарегистрирован.
— То есть доли у меня нет?
— Нет.
— Странно. Дом дед с бабкой строили. Я их внук.
— А наследницей была я.
— Могла бы сразу часть на меня оформить.
— Могла бы. Не оформила.
— Понятно. Родному сыну не доверяешь.
Вечером ящик письменного стола оказался приоткрыт. Папка лежала на месте, но свидетельство о праве на наследство было перевёрнуто.
Людмила Аркадьевна отвезла папку на работу и закрыла в металлическом шкафу. Дома ничего не сказала.
Девятого августа Кристина говорила по телефону на громкой связи — руки были в креме, экран пачкать не хотела. Людмила вошла на кухню, когда мужской голос спросил:
— Тогда по оплате как договаривались? Следующие тридцать пять тысяч до двадцать второго?
Кристина коснулась экрана костяшкой. Голос оборвался.
— За что оплата? — спросила Людмила.
— Не вам звонили.
— Я поняла. За аренду?
— Какая вам разница?
— Вадим сказал, вы сдаёте на два месяца.
— Вадим не так выразился.
— На сколько сдали?
— На год, — сказала Кристина. — И что?
— Сколько арендатор уже заплатил?
— Это наши деньги.
— Сколько?
Кристина поднялась.
— Сто пять тысяч. Первый месяц, последний и залог. Мы купили коляску, кроватку, комод. Остальное отложили.
Коляска стоила тридцать две тысячи. Кроватка — четырнадцать. Комод — одиннадцать пятьсот. Людмила видела ценники.
— Пятьдесят семь пятьсот, — сказала она. — Где ещё сорок семь с половиной?
— Вадим машину обслужил.
— На сколько?
— Я не считала.
Сын приехал через час. Людмила встретила его в коридоре.
— Вы сдали квартиру на год.
— Кто сказал?
— Кристина.
— Вот молодец.
— Значит, первое октября вы придумали.
— Мы хотели посмотреть, как пойдёт.
— Что именно?
— Совместная жизнь.
— Со мной?
— Мам, не делай такое лицо. Тебе пятьдесят восемь, ты целыми днями на работе, дом пустует. А нам аренда идёт. Тридцать пять тысяч в месяц. За год четыреста двадцать. Ты предлагаешь от них отказаться?
— Я предлагаю вам жить в своей квартире.
— И потерять четыреста тысяч?
— Вы получили сто пять. Пятьдесят семь с половиной ушло на ребёнка. Остальное — на машину?
— Там подвеска, резина, страховка. Машина семье нужна.
— Семье нужна квартира.
— Квартира работает.
— А мой дом должен работать общежитием?
— Ты же комендант. Тебе привычно.
— До первого сентября освободите дом.
— Что?
— Не октября. Сентября.
— У Кристины роды скоро.
— У Раисы Павловны двухкомнатная.
— Она не пустит.
— Я тоже не пускаю.
— Поздно. Мы уже живём. Я здесь прописан, — отчётливо сказал Вадим. — Ты меня не выгонишь.
— Зарегистрирован. Не собственник.
— Через суд родного сына выписывать будешь?
— Если придётся.
Вадим засмеялся, но коротко.
— Ну попробуй. Имей в виду: другого жилья в собственности у меня нет.
— У твоей жены есть.
— Это её жильё.
— Тогда и этот дом мой.
— Мы семья.
— Когда я давала сто сорок тысяч на ремонт квартиры Кристины, мы были семьёй. Когда вы сдавали её на год, меня в семью не включили.
— Ты сама дала. Значит, теперь не считай.
— Я не считаю. Я называю факт.
Вадим ушёл в спальню, которую уже называл Кристининой, и закрыл дверь.
Вечером Людмила Аркадьевна позвонила юристу из профсоюза. Не просила «выписать сына завтра». Спросила точно: что даёт постоянная регистрация совершеннолетнему человеку в доме, которым он не владеет.
Ответ был неприятнее, чем хотелось. Как член семьи собственника Вадим имел право пользоваться домом, и одним поворотом ключа это право не отменялось. Если не уедет добровольно — суд, доказывание, требование признать утратившим право пользования и снять с регистрационного учёта. Быстро такое не делается.
Но распоряжаться домом, требовать долю, переоформлять его на себя или вселять жену и тёщу без согласия собственницы регистрация ему не позволяла.
— Замки не меняйте, пока он там фактически проживает, — сказал юрист. — Сначала письменное требование, лучше под подпись, а нет — заказным с описью. Отдельно укажите, что согласия на вселение его жены и её матери вы не давали. И храните переписку.
— Дом наследственный.
— Тогда это ваша личная собственность. Свидетельство и выписку из ЕГРН держите не дома.
— Уже.
Она распечатала уведомление в трёх экземплярах. Одно Вадиму. Одно Кристине. Одно Раисе Павловне.
Пока не отдала. Хотела сначала услышать, насколько далеко они зашли.
Услышала через два дня.
На террасе стояли три чёрных мешка. В одном — её одежда. Во втором — бельё и полотенца. В третьем — коробки с фотографиями, документы на технику, старые выкройки и две пары зимней обуви.
Дверь бывшей спальни приоткрылась на два сантиметра и упёрлась в новый крючок изнутри.
— Кристина, откройте.
— Я отдыхаю. Мне надо закрываться, Раиса Павловна заходит без стука.
— Это моя спальня.
— Мы всё обсудили.
— Я с вами ничего не обсуждала.
Один мешок был порван сбоку, из него торчал рукав рабочего жакета. Людмила позвонила сыну.
— Ты вынес мои вещи?
— Мы освободили шкаф.
— В мешки.
— Мам, не преувеличивай. Мешки новые.
— Кто поставил крючок?
— Я.
— Сними сегодня.
— Кристине нужна личная жизнь. Ты заходишь когда хочешь.
— Я стучу. До восьми вечера сними.
Он не снял.
Людмила перенесла мешки в девятиметровую комнату. Разбирать не стала. Сфотографировала террасу, дверь и крючок и отправила снимки себе на рабочую почту.
На кухне Раиса Павловна переставляла посуду.
— Верхний шкаф я освободила под детское. Ваши банки убрала вниз.
— Верните.
— Вам наклоняться полезно. А Кристине нельзя.
— Почему вы распоряжаетесь на моей кухне?
— Потому что кто-то должен. Дом без хозяйки.
— Хозяйка есть.
— На бумаге, — отрезала сватья. — А жить надо по-семейному. Вадим прописан, Кристина жена, скоро ребёнок. Вы одна. Вот и считайте, кому дом нужнее.
Людмила достала из сумки три листа и положила на стол.
— Ознакомьтесь.
Раиса Павловна пробежала глазами первую страницу.
— Это что ещё?
— Требование освободить дом до первого сентября. Второй экземпляр — Кристине, третий — Вадиму. Расписываться будете здесь.
— Людочка, не смешите. Я тут временно.
— Тем проще уехать.
— А Кристина?
— В свою квартиру или к вам.
— Квартира сдана.
— Расторгайте договор.
— И залог возвращать? Арендатор уже мебель перевёз.
— Это ваши расчёты.
Сватья оттолкнула лист.
— Вадим прописан.
— Регистрация даёт право пользоваться жильём, пока это право не прекращено. Доли она не даёт. Распоряжаться домом он не может. Вселять вас и Кристину без моего согласия тоже.
— И что вы сделаете? Беременную на улицу выставите?
— У беременной есть собственная квартира. Сданная за тридцать пять тысяч. Вы выбрали деньги.
Раиса Павловна прищурилась.
— Дом всё равно Вадиму останется. Других детей у вас нет.
— Пока я жива, он останется мне.
— А потом?
— Это тоже буду решать я.
— В вашем возрасте такими словами не бросаются.
— В моём возрасте документы читают до подписи.
Через несколько минут из спальни донёсся голос Вадима на громкой связи:
— Она просто пугает. Никуда мы не уйдём.
И голос Раисы Павловны:
— Правильно, Вадимушка. Не уступай. Она одна, пошумит и успокоится.
Восемнадцатого августа Людмила вернулась раньше обычного. Дверь с террасы была не закрыта, на кухне разговаривали. Она остановилась у стены, потому что услышала своё имя.
— Она уведомления написала, — сказала Кристина. — Вадим говорит, ерунда.
— Ерунда и есть. Куда она пойдёт? По судам таскаться? Ей перед студентами стыдно будет.
— Она упёртая.
— Пусть привыкает. Полгода потерпит, потом сама к сестре в Тимашевск уедет, а дом на нас перепишет — куда денется, других детей нет.
— А если не перепишет?
— Вадим надавит. Скажет, ребёнка не покажете.
— Он уже говорил.
— Вот и хорошо.
— Мама, ты только при ней так не говори.
— Я не маленькая. При ней скажу, что ей отдыхать надо, что мы всё берём на себя. А потом комнаты разделим. Большую вам, эту детскую, маленькую мне, если останусь.
— Ты же говорила, у себя будешь жить.
— У себя порядок. А сюда приезжать можно. Дом большой.
— Вадим ещё пристройку хочет.
— За её деньги?
— А за чьи? У нас аренда на машину уйдёт.
Людмила Аркадьевна достала телефон и включила запись. Не для суда — юрист уже объяснил, что одних разговоров мало. Для Вадима. Чтобы потом не сказал, что тёща «такого никогда не говорила».
Они ещё семь минут делили дом. Спорили, нужен ли отдельный вход. Решили, что девятиметровую комнату можно потом сделать кладовой. Обсудили продажу старого шкафа. Раиса Павловна предложила убрать швейную машинку совсем: «Всё равно ерунда одна».
Людмила дождалась конца разговора и вошла через дверь.
— Приехали уже? — ласково спросила сватья. — А мы думаем, как всем удобнее устроиться.
— Я слышала.
На секунду у Раисы Павловны изменилось лицо, но голос остался ровным.
— Ну и хорошо. Значит, объяснять не надо.
— Не надо.
Вечером за столом сидели четверо. Раиса Павловна расстелила на коленях бумажную салфетку с васильками. Кристина держала ладонь на животе. Вадим положил перед собой уведомление.
— Мама, прекращай цирк. Мы никуда не уедем.
— Тогда Кристина и Раиса Павловна получат требование под подпись, а по тебе я обращусь в суд.
— С родным сыном судиться?
— Если родной сын делит мой дом при мне.
— Никто ничего не делит.
Людмила положила телефон на стол и включила запись.
Сначала голос Кристины: «А если не перепишет?»
Потом Раисы Павловны: «Вадим надавит. Скажет, ребёнка не покажете».
Никто не перебил. Дальше пошли пристройка, отдельный вход, продажа шкафа и кладовая вместо комнаты Людмилы.
— Монтаж, — сказала Кристина. — Вы куски записали.
— Разговор идёт подряд.
— Подслушивать неприлично, — произнесла Раиса Павловна.
— А мои вещи в мешках держать прилично?
— Мы вам освободили комнату.
— Вы выгнали меня из спальни. На полгода? А потом в Тимашевск?
— Вы всё не так поняли.
— А дом переписать?
— Мы рассуждали. Про будущее.
— Про мою собственность.
Вадим отодвинул телефон.
— Мам, допустим, тёща лишнее сказала. Но по сути что плохого? Дом всё равно мне достанется. Почему не оформить сейчас? Ты останешься жить, никто тебя не выгонит.
— Как Кристина осталась в моей спальне?
— Не сравнивай.
— Я сравниваю действия. Дом получен мной по наследству от родителей, это моя личная собственность. Ты его не покупал, доли в дар не получал. Регистрация не даёт права продать, подарить или требовать переоформления. Твою жену и её мать я собственницами тоже не делала.
— Я имею право здесь жить.
— Сейчас — право пользования. Не договоримся — решать будет суд. Но распоряжаться домом ты не можешь уже сегодня.
— И беременную жену рядом держать нельзя?
— У жены есть квартира.
— Сданная!
— Это был ваш выбор.
Кристина заговорила тихо:
— Хорошо. Мы расторгнем договор. Но залог придётся вернуть. И неустойку.
— Возвращайте.
— Денег нет.
— Вы получили сто пять тысяч.
— Сорок семь с половиной ушло на машину, — сказал Вадим.
Людмила посмотрела на него.
— Значит, ты всё-таки считал.
Он осёкся.
— А тридцать пять, которые арендатор переведёт до двадцать второго?
Кристина резко повернулась к мужу.
— Ты откуда сумму знаешь? — спросил Вадим.
— Слышала ваш разговор по громкой связи.
— Я уже заказал сигнализацию, — сказал он.
— Вы выезжаете тридцать первого августа, — ответила Людмила. — Кристина и Раиса Павловна — без вариантов. Ты можешь остаться и ждать суда. Но один. Без жены, без тёщи и без моих денег.
— Ты не посмеешь.
— Проверишь.
Раиса Павловна сложила салфетку.
— Людочка, а что люди скажут? Беременную невестку выгнала, сына по судам повела.
— Соседям объясните, что сдавали квартиру, а жили у меня бесплатно.
— Это никого не касается.
— Тогда и мой дом никого не касается.
— Родители должны помогать детям, пока живы.
— Вы помогите.
— Я уже сказала: у меня ремонт.
— А у меня собственность.
Раиса Павловна открыла рот и закрыла его беззвучно.
Вадим встал первым.
— Кристин, пошли. Тут разговаривать не с кем.
— Уведомление возьми.
— Оставь себе.
— Второй экземпляр у меня.
Он вернулся, расписался в получении и ушёл. Крючок щёлкнул изнутри.
На следующий день Вадим записался к нотариусу и потребовал, чтобы Людмила приехала «просто поговорить». Она пришла после смены. Кристина и Раиса Павловна уже сидели у стены.
— Вот, — сказал Вадим. — Нотариус объяснит, что я наследник первой очереди.
— После моей смерти, — ответила Людмила.
Нотариус поправила очки.
— Пока собственник жив, наследства нет. Людмила Аркадьевна вправе распорядиться домом по своему усмотрению.
— Но я там прописан.
— Регистрация не создаёт права собственности.
— А если она подарит дом постороннему? Без моего согласия?
— Вправе.
Раиса Павловна наклонилась вперёд.
— А можно оформить дарение на Вадима, но чтобы Людмила Аркадьевна сохранила право проживания?
— Если собственница этого хочет, варианты обсуждаются. Она хочет?
Все посмотрели на Людмилу.
— Нет.
— Мам, мы же не заставляем. Дом всё равно семейный.
— В выписке один собственник.
— Бумага не отменяет родство.
— Родство не отменяет бумагу.
Нотариус закрыла блокнот.
— Тогда предмета для сделки нет.
На улице сватья догнала Людмилу.
— Вы зачем нас перед чужим человеком выставили?
— Вы сами его выбрали.
— Ему обидно. Единственный сын, а вы дом зажали.
— У вас единственная дочь. Перепишите на неё квартиру.
— Ещё чего.
— Почему?
— Потому что я хозяйка. Пока жива, всё будет на мне.
— Вот и ответ.
Двадцать четвёртого августа Кристина заявила, что жить им негде.
— Арендатор не хочет съезжать. У него договор на год. Требует вернуть залог, оплаченный месяц и сто сорок тысяч сверху.
— Пусть подтверждает расходы документами. Или ждите окончания договора.
— Где ждать?
— У вашей матери.
— Мама не пускает.
Раиса Павловна сидела рядом и не возражала.
— У вас комната свободная, — сказала Людмила.
— Там гардеробная. И потом, у меня режим.
— Значит, снимайте квартиру.
— Тогда весь смысл сдачи теряется, — сказал Вадим.
— Именно.
— Нет, мам. Мы останемся. Я решил.
Людмила достала из сумки конверт.
— Копия заявления в суд. Подам второго сентября, если ты останешься.
Вадим прочитал первую страницу.
— Ты серьёзно? Из-за комнаты?
— Из-за дома.
— Я твой сын.
— Поэтому предупреждаю заранее.
— А если ребёнок родится?
— Ребёнок не получает долю в доме бабушки по факту рождения.
— Ты всё законом меряешь.
— После мешков на террасе — да.
Кристина поднялась.
— Вадимка, я к маме поеду.
— Кристина, у меня ремонт, — сразу сказала Раиса Павловна.
— Мам, мне куда?
— У вас аренда.
— Она на машину ушла!
— Это не я машину покупала.
— Ты сама сказала сдавать квартиру!
— Я сказала — если есть где жить.
— А жить, по-твоему, мы должны были у Людмилы Аркадьевны?
— Вадим здесь прописан.
— Прописан он, а не я!
Людмила молчала.
Тридцатого августа арендатор согласился съехать за возврат залога, оплаченного месяца и шестьдесят тысяч компенсации. Всего сто тридцать тысяч.
Денег у Вадима не было. Он продал диски за сорок, отменил заказ сигнализации, занял у коллеги пятьдесят. Остальное перевела Раиса Павловна — не дочери, а арендатору напрямую. Перед переводом трижды уточнила, вернут ли ей до декабря.
— Значит, дочери — под расписку, — сказала Людмила.
— Не ваше дело.
— Верно.
Тридцать первого августа приехал тот же микроавтобус. Вынесли комод, кроватку, коробки, сушилку, два чемодана. Коляска застряла в дверях спальни, потому что её пытались протащить разложенной.
— Сложить надо, — сказала Людмила.
— Знаем, — ответил Вадим.
Крючок с двери он не снял.
Раиса Павловна забрала колбасу, которую принесла почти месяц назад. Упаковка так и лежала нераспечатанной на нижней полке.
— Это моё, — пояснила она.
— Конечно.
Кристина вышла последней.
— Вы добились своего. Только потом не просите ребёнка привезти.
— Я не просила дом переписывать. И ребёнком не торговала.
— Вы всё переворачиваете.
— Договор аренды на год подписывала не я.
Вадим задержался у ворот.
— Я пока прописан.
— Пока да. Снимешься с учёта до конца сентября — заявление я не подам.
— И ключ у меня есть.
— Верни.
— Не обязан.
— Тогда зафиксирую, что после выезда ты оставил ключ у себя.
Он бросил ключ на бетонную ступеньку и пошёл к машине. Людмила подняла его после того, как микроавтобус свернул за угол.
На следующий день мастер заменил личинку замка и снял крючок вместе с шурупами.
Вечером Вадим прислал сообщение: «Живи теперь одна в своём доме».
Людмила сохранила его и ответила одним словом:
«Живу».
Олеся и Нина приехали пятого сентября.
— Комнаты две, — сказала Людмила Аркадьевна. — Большая двадцать метров, маленькая девять. Спальня в конце коридора моя, туда без стука не входить. Кухня общая. За две комнаты двадцать восемь тысяч в месяц плюс треть коммунальных. Оплата до пятого числа. Договор на одиннадцать месяцев, чек буду присылать в тот же день.
— А хозяйка тоже здесь живёт? — спросила Нина.
— Живёт.
— И будет проверять шкафы?
— Нет. Но мои вещи в мешки складывать нельзя.
Девушки переглянулись.
— Мы не будем, — сказала Олеся. — У нас своих мешков хватает.
Они подписали договор и внесли пятьдесят шесть тысяч — первый месяц и обеспечительный платёж. Статус самозанятой Людмила Аркадьевна оформила ещё в конце августа, в приложении, сидя на кухне после смены.
Вадим позвонил вечером.
— Мне сказали, ты комнаты сдала. Чужим людям?
— По договору.
— А если я вернусь? Я зарегистрирован.
— Предупреди письменно. Обсудим порядок пользования. Самовольно никого не вселяй.
— То есть студенткам можно, а родному сыну нельзя?
— Я собственник и заключила договор найма.
— Ты на нас деньги зарабатываешь.
— На своих комнатах. И налог с них плачу.
— А мне часть?
— Нет.
— Я всё-таки наследник.
— Наследства пока нет.
Он помолчал.
— Кристина сказала, ребёнка тебе не покажет.
— Это её решение.
— И тебе всё равно?
— Это не имеет отношения к моему дому.
— Мам, ты стала чужая.
— Ключ ты бросил сам.
Она закончила разговор.
В большой комнате Олеся ставила на стол ноутбук, Нина раскладывала учебники. Швейную машинку девушки принесли из сарая ещё утром — вдвоём, по коридору боком. Шнур оказался цел, педаль Людмила достала из шкафа.
Она проверила оба договора, выдала девушкам по два ключа, а ключ от своей спальни убрала в карман халата.
