Я два года ухаживала за лежачим мужем. После его смерти его дети выставили меня из квартиры
Я познакомилась с Виктором, когда мне было тридцать девять. Ему — сорок восемь. Директор завода, вдовец, статусный, уверенный в себе мужчина. Я — обычный бухгалтер, одна воспитывающая сына.
Когда он начал за мной ухаживать, я не верила своему счастью. Цветы, рестораны, дорогие подарки. Он говорил красивые слова, обещал надежное плечо, и я, уставшая от вечной борьбы за выживание, растаяла.
Мы прожили в его огромной квартире два года. Это были странные два года. Я была хозяйкой этого дома, но не чувствовала себя ею. Я готовила на его кухне, спала в его кровати, но все вокруг было чужим. Его мебель, его книги, его фотографии на стенах.
Его взрослые дети, сын и дочь, которые приезжали по выходным, смотрели на меня с вежливым холодком. Я для них была просто «папиной новой женой». Приложением к их отцу.
Виктор был требовательным. Он любил порядок, вкусную еду и чтобы его встречали с улыбкой. Я старалась. Я забросила своих подруг, свои увлечения. Вся моя жизнь начала вращаться вокруг него. Я убеждала себя, что это и есть семейное счастье — жить интересами мужа.
А потом случился инсульт.
Он не умер. Он просто превратился в большого, беспомощного ребенка. Правая сторона парализована, речь нарушена. Директор завода, властный, сильный мужчина, в один миг стал лежачим больным, нуждающимся в круглосуточном уходе.
Дети приехали. Посмотрели. Повздыхали. Сын сказал: «Папа, мы найдем тебе лучшую сиделку». Дочь добавила: «Да, пап, все будет хорошо». А потом они уехали. У них были свои семьи, своя работа, своя жизнь. А я осталась.
Следующие два года моей жизни слились в один бесконечный, серый день. Сиделка приезжала по будным. По вечерам после работы и в выходные за ним ухаживала я. Я просыпалась по будильнику каждые три часа, чтобы его перевернуть, дабы избежать пролежней. Я кормила его с ложечки. Я меняла ему подгузники. Я мыла его, делала массаж, читала ему вслух газеты. Я разучилась спать. Я забыла, как выглядит моя прическа. Мой мир сузился до размеров его кровати.
Иногда приезжали дети. Привозили дорогие лекарства, упаковки подгузников. Сидели у его кровати минут пятнадцать, спрашивали: «Ну как ты, пап?». Он мычал в ответ. Они неловко гладили его по руке и уезжали. А я снова оставалась одна. С его болью, с его унижением, с его беспомощностью.
Я не жаловалась. Я считала, что это мой долг. Он мой муж. «И в горе, и в радости». Вот оно, горе. Я должна быть рядом. Иногда по вечерам, когда я сидела у его кровати, слушая тяжелое дыхание, я думала: «Господи, за что?». А потом гнала эти мысли, мне было стыдно за них.
Он умер тихо, во сне. Я проснулась, подошла к кровати, дотронулась до его руки. Холодная.
После похорон дети приехали снова. На этот раз — с нотариусом.
— Марина, — сказал сын, не глядя мне в глаза. — Нам нужно обсудить кое-какие формальности.
Мы сели на кухне. Нотариус, пожилая женщина в очках, достала бумаги.
— Согласно завещанию Виктора Анатольевича, составленному пять лет назад, все его имущество, включая эту квартиру, дачу и банковские счета, в равных долях переходит его детям, Петру Викторовичу и Ольге Викторовне.
Я слушала ее ровный, безэмоциональный голос, и ничего не понимала. Как — пять лет назад? Это же было до меня.
— А я? — спросила я, как дура.
Нотариус посмотрела на меня поверх очков.
— В завещании вы не упомянуты. Но по закону, как супруга, вы имеете право на половину совместно нажитого имущества.
Тут вмешалась дочь, Ольга.
— Какого еще совместно нажитого? Мы с папой эту квартиру покупали, когда ты еще в своей хрущевке жила! Все, что здесь есть, было куплено до тебя!
— Но мы же были женаты четыре года… — прошептала я.
— Два из которых ты жила на его обеспечении! — отрезала она. — А два — ухаживала за ним. Но это, извини, не работа. Это долг жены.
Я смотрела на их лица. На холодные, чужие лица детей человека, за которым я два года убирала нечистоты. И я поняла, что для них я — никто. Пустое место. Женщина, которая случайно оказалась рядом с их отцом в последние годы его жизни.
— Мне нужно собрать свои вещи, — сказала я, вставая.
— Конечно, — милостиво кивнул сын. — Собирай. Мы не торопим.
Я пошла в спальню. Открыла шкаф. Моя одежда. Мои платья, халат, несколько кофт, брюк. Что здесь было моего? Почти ничего.
Я вспомнила, как вместе с мужем купили мне тогда фен, когда я к нему переезжала. Мою любимую микроволновку, которую он подарил мне на новый год. И кофеварку. Вот и всё, что я взяла.
Когда я вынесла эти коробки в прихожую, Ольга подозрительно их оглядела.
— Это что?
— Мои вещи.
— А можно посмотреть?
Она начала рыться в моих коробках. Как таможенник. Проверяла, не прихватила ли я чего-то «их».
— Так, фен. Ну ладно, фен твой, помню. Микроволновка… Да, кажется, тоже твоя. Кофеварка…
Я стояла и смотрела, как она перебирает мои скромные пожитки. И во мне не было ни злости, ни обиды. Только оглушающая пустота. Как будто из меня вынули душу, а оболочку оставили стоять в прихожей.
Я вызвала такси. Когда я выходила с коробками из квартиры, сын сунул мне в руку конверт.
— Вот. Тут немного денег. На первое время.
Я не стала смотреть, сколько. Просто положила в карман.
Я вернулась в свою старую, маленькую квартиру, где все эти годы жил мой взрослый сын. Он встретил меня на пороге. Обнял.
— Мам, ну и черт с ними. Главное, ты дома.
Я сидела на своей старой кухне, пила чай из своей старой чашки. И думала. Четыре года жизни, из низ два года рабства. И в итоге у меня — фен, кофеварка, микроволновка и конверт с деньгами, как плата за услуги сиделки.
Я не знаю, любила ли я его. Наверное, нет. Я любила образ. Образ сильного мужчины, за которым можно спрятаться. А оказалось, что все это время я просто ухаживала за чужим человеком, который даже не счел нужным вписать мое имя в свою последнюю волю. И самое страшное — я даже не могу их винить. Ни его, ни детей. Я сама на это согласилась. Я сама выбрала роль бесплатного приложения к чужой, красивой жизни.
