Я три года кормила людей на тридцать тысяч рублей. Они привезли зефир и бутылку вина.

Я три года кормила людей на тридцать тысяч рублей. Они привезли зефир и бутылку вина.

Олеся позвонила в среду, голос — как всегда, громкий и радостный.

— Светик, давайте в субботу к вам на дачу? Шашлычки, воздух, как в прошлый раз!

«Как в прошлый раз». Вот именно.

Я стояла у плиты и прокручивала в голове тот самый «прошлый раз». До копейки — буквально.

Нас шестеро. Мы дружим восемь лет. И вот уже четыре года каждое лето одно и то же кино.

Я закупаю мясо, мариную с вечера, с утра мчусь в магазин за овощами, зеленью, сыром, углём, розжигом. Они приезжают. Едят. Уезжают.

Прошлый раз Олеся съела три порции шашлыка и выдула полтора литра моей сангрии. Вика фоткала стол для инсты. Стас спал в гамаке. Игорь молча догрыз лаваш с сыром.

Вклад компании? Одна бутылка вина. За триста рублей. На шестерых.

Но в этот раз я решила — хватит.
— Олесь, — говорю осторожно, — мясо куплю я. Но остальное — салаты, закуски, напитки — привезите вы, ладно?

— Конечно! — она засмеялась на весь подъезд. — Всё привезём, вообще не вопрос!

Муж Миша стоял в дверях и слышал всё. Посмотрел на меня с таким видом, будто уже знает, чем закончится.

— Думаешь, привезут? — спрашивает.

— Посмотрим, — говорю.

Но сама уже в пятницу поехала на рынок. К Рафику за свиной шеей — три кило, четыре двести. Потом в «Магнит». Помидоры, огурцы, зелень, лаваш, сулугуни, лимонад, вода, уголь.
Итого семь восемьсот. Только в этот раз.

А потом я открыла таблицу на телефоне — да, я экономист, я всё записываю — и подбила за три года.

В субботу угли уже серели, мясо томилось в холодильнике, стол был накрыт.

Без пятнадцати двенадцать — звук машины. Потом Олесин смех. Он у неё такой — через весь посёлок.

Калитка открылась. Олеся — яркий сарафан, свежий маникюр цвета беж-с-блёстками, солнечные очки на макушке. За ней Игорь, Вика, Стас.
Восемь рук.

Пустых.

Ни пакета. Ни сумки. Вообще ничего.

— Привет! — Олеся распахнула руки. — Господи, как тут у вас хорошо! Воздух!

Я смотрела на её руки. Пустые. Маникюр свежий.

— Олесь. А продукты?

Она хлопнула себя по лбу.

— Ой, Жень, ну прости! Утром замотались, Игорь долго собирался, уже опаздывали… Ну у тебя же всё есть!

Я посмотрела на Вику.

— А вы?

— Мы думали, Олеся везёт, — пожала она плечами.

Пять раз. Пять из пяти — одно и то же.

Я молча вытерла ладони о фартук. Это у меня такая привычка, когда закипаю — тру ладони о ткань, пока не станет горячо.

— Проходите, — говорю. — Садитесь.

Зашла в дом. Миша стоял у холодильника. Смотрел на меня.

— Пустые, — сказала я.

— Вижу.

Мы помолчали секунду.

— Кабачки? — спросил он.

— Кабачки.

Он кивнул и закрыл холодильник. Мясо — внутри. На месте.

Я вышла на грядку, сорвала пять здоровых кабачков, нарезала кружочками, полила маслом, посыпала паприкой и чесноком. Миша выложил их на решётку — угли были идеальные, жаркие, серые. Готовила для шашлыков, а жарю кабачки.
Через пятнадцать минут вынесла на стол: кабачки с гриля, салат из своих огурцов, лаваш с сулугуни, зелень.

Олеся уставилась на стол.

— А мясо?

— Мяса нет.

Стас приоткрыл глаз из гамака. Игорь поднял голову. Вика отложила телефон.

— Как нет? — Олеся улыбалась, но уголки губ дёргались.

— Мясо покупалось из расчёта, что вы привезёте остальное. Вы не привезли — формат изменился. Шашлыки отменились, овощи с гриля остались.

— Ну ты серьёзно, что ли?

— Серьёзно.

Я взяла кабачок, откусила. Хрустящий, с дымком. Честно — вкусный.

— Жень, ну мы же друзья, — говорит Олеся. — Кто между друзьями копейки считает?

И вот тут меня накрыло.

— Считает тот, кто платит. — Я загнула палец. — Июнь двадцать третьего — четыре тысячи с моей стороны, зефир с вашей. Август того же года — пять двести, ничего. Май двадцать четвёртого — четыре семьсот, Вика привезла вино за триста. Прошлое лето — пять сто, ничего. Сегодня — семь восемьсот, ничего.

Я разжала ладонь. Пять пальцев.

— Итого тридцать одна тысяча двести — мои. Шестьсот рублей — ваши. На кресло-качалку, о котором я мечтаю второй год, уже почти хватает.

Тишина. Только кузнечики и потрескивание углей.

— Ты записывала? — тихо спрашивает Олеся.

— Я экономист. Я всё записываю.

Игорь встал.

— Может, съездим в магазин? Там же три километра.

— Можете, — говорю. — Мясо маринуется четыре часа. Как раз к ужину успеете.

Олеся поднялась резко, стул скрипнул.

— Поехали, Игорь.

Голос стал другим. Острым. Не тем громким и смешливым, к которому я привыкла.

Вика обернулась на пороге.

— Спасибо за кабачки, — сказала тихо. Без сарказма.

Олеся не попрощалась. Каблуки — по дорожке. Машины завелись. Уехали.

Мы сидели с Мишей в тишине. Он вынес миску с мясом — три кило, всю ночь в маринаде.

— Угли ещё горячие, — говорит.

Он нанизал шампуры. Мясо зашипело над углями — тот самый звук, ради которого всё затевается. Сок капал, дым шёл вверх, соседский кот пришёл и сел у забора.

Мы ели вдвоём. На столе стояли четыре чистые тарелки.

— Вкусно, — сказал Миша.

— Четыре двести, — ответила я.

— Зато без нахлебников.

Я засмеялась. Первый раз за весь день — нормально, от живота.

Прошло три недели.

Олеся не звонит. Я не набираю.

Вика прислала скриншот из чата, куда меня не добавили. Олеся написала: «Женька — жлобка, мясо спрятала, кабачками накормила. Восемь лет дружили, а она копейки считает».

Три лайка.

Вика написала мне отдельно: «Мне стыдно. Ты была резковата, но я тебя понимаю».

Я ответила «ок». Больше не написала ничего.

Иногда думаю: надо было просто накормить. А потом поговорить — тихо, без пальцев и цифр, по-человечески.

А потом вспоминаю бежевый маникюр. Пустые руки. Пять раз подряд.

И фразу «ну мы же друзья, кто считает».

Считает тот, кто платит. Это, наверное, и есть главное, что я поняла за эти три года.

Кресло-качалку куплю к осени. На грядке ещё двенадцать кабачков зреют.

Никому не обещаны.