— Чек на полке, — ответила я свекрови на вопли о хрустале
— Куда делась рамка с комода?
Оля остановилась посреди спальни. Опустила рабочую сумку на пол. На кружевной салфетке, которую свекровь постелила тут неделю назад, остался только чистый прямоугольник.
— Какая еще рамка?
Анна Геннадиевна стояла в дверях комнаты. Поправляла очки на цепочке. Вид у нее был максимально независимый, подбородок слегка вздернут.
— Деревянная.
Оля выдохнула, стараясь говорить ровно.
— С черно-белой фотографией моей бабушки. Она стояла здесь с самого моего переезда.
— А, этот пылесборник.
Свекровь отмахнулась, развернулась и пошла на кухню. Оля двинулась следом.
В квартире пахло жареным луком. На плите булькал суп, хотя Оля вчера специально наготовила на два дня вперед. Видимо, ее кастрюля снова была задвинута в самый дальний угол холодильника.
— Где она?
Оля остановилась у кухонного стола.
— Выкинула я ее, милочка.
Анна Геннадиевна сухо щелкнула кнопкой электрочайника.
— Зачем нам в доме этот старый хлам? От него только пыль и микробы.
Она достала свою чашку с полки.
— Смотреть страшно, картон весь пожелтел. Вынесла вчера на помойку вместе с мусором.
Оля молчала. Эта фотография прошла с ней три съемные квартиры. Единственная память о человеке, который ее вырастил.
— Вы не имели права трогать мои вещи.
— В этой квартире нет твоих вещей!
Свекровь резко обернулась. Уперла руки в бока.
— Тут все общее. Квартира моего сына. А я за порядком слежу, пока вы на своих работах пропадаете. Витя!
Она повысила голос.
— Витя, иди сюда! Скажи своей жене!
Витя показался из коридора. Он был в растянутом домашнем трико. Вид имел помятый и недовольный. Ссоры с утра пораньше в его расписание не входили.
— Девочки, ну не ругайтесь из-за картонки.
Он виновато покосился на Олю.
— Оль, ну правда, старая же была. Потрепанная вся.
Витя развел руками, примирительно улыбаясь.
— Я тебе новую рамку куплю. В торговом центре, красивую, со стразами. Хочешь?
— Картонки?
Оля сухо усмехнулась. Спор был абсолютно бесполезен.
Они жили в этой просторной трешке уже четыре года. Квартира досталась Вите от отца. Оля вкладывала в нее половину своей зарплаты: оплачивала коммуналку, покупала продукты, обновила технику на кухне. Но настоящей хозяйкой здесь себя считала Анна Геннадиевна.
Свекровь жила на соседней улице, но у нее были свои ключи. Она приходила как на работу. Перекладывала белье в Олином шкафу по цветам. Переставляла сковородки. Могла спокойно выкинуть «просроченный», по ее мнению, дорогой крем для лица.
Витя всегда бормотал одно и то же: «Мама просто помогает, ей скучно на пенсии, не обращай внимания». Оля терпела. Глотала обиды. Уходила в работу.
Но фотография — это был край. Точка невозврата.
В одиннадцать часов хлопнула входная дверь.
Анна Геннадиевна отбыла в поликлинику. Оттуда она обычно ехала на рынок, потом встречалась с товарками в парке. Времени было часов до пяти вечера. Витя еще час назад уехал в гараж ковыряться с машиной.
Оля взяла выходной за свой счет. Достала с антресолей в коридоре три большие клетчатые сумки. Те самые, челночные баулы, с которыми когда-то переезжала.
Потом прошла в гостиную.
Вдоль всей левой стены тут стояла гордость свекрови. Огромная советская полированная стенка «Макака» или как там ее называли в восьмидесятых. За стеклянными дверцами рядами высился хрусталь.
Тяжелый, с резными гранями. Салатницы, гигантские ладьи для фруктов, рюмки на длинных ножках, стаканы, огромные вазы величиной с ведро. Свекровь перевезла это богатство сюда три года назад во время своего ремонта, да так и оставила.
Она тряслась над ним. Протирала с уксусом раз в месяц. Пользоваться им было категорически запрещено даже на Новый год.
Оля открыла стеклянные дверцы.
Действовала она методично. Брала старые газеты из стопки в углу, оборачивала каждую тяжелую вазу. Складывала в баулы. Перекладывала полотенцами, чтобы не побились по дороге.
Хрусталя было много. Очень много. На второй сумке предательски заныла спина. Оля выпрямилась, растерла поясницу и продолжила.
В голове было абсолютно пусто. Ни злости, ни обиды. Только четкий план действий.
К часу дня баулы стояли у входной двери. Оля вызвала грузовое такси.
До ближайшего комиссионного магазина на соседней улице ехали минут десять. Водитель помог затащить тяжеленные сумки по ступенькам.
Приемщик, пожилой мужчина в помятой рубашке, долго смотрел на сверкающую гору стекла на прилавке. Почесал подбородок.
— Девушка, ну вы даете.
Он хмыкнул, перебирая рюмки.
— Сейчас это никому не нужно. Пылесборники одни. Мода прошла. У меня весь склад этим чешским чудом забит.
Мужчина вытер руки о тряпку.
— Возьму только по весу, как стеклобой. Сумма смешная выйдет.
— Оформляйте.
Оля не раздумывала ни секунды.
Деньги и правда вышли копеечные. Едва хватило, чтобы покрыть расходы на такси туда и обратно.
Зато приемщик выдал ей официальный квиток с синей печатью. Оля аккуратно свернула бумажку и положила в кошелек.
Вернувшись в пустую квартиру, она взяла тряпку. Тщательно протерла опустевшие стеклянные полки в стенке. Ни одной пылинки не осталось.
На самую центральную полку, где раньше гордо возвышалась гигантская хрустальная ладья, Оля положила тот самый квиток из скупки. Сверху придавила его запиской, написанной крупными печатными буквами.
Затем собрала рабочую сумку, закрыла за собой дверь и уехала в офис доделывать отчеты.
Вечером телефон разрывался.
Оля спокойно смотрела на светящийся экран. Десять пропущенных от свекрови. Пять от Вити. Одно сообщение с кучей вопросительных знаков.
Она неторопливо допила кофе из автомата. Выключила компьютер. Вызвала такси до дома. Дорожные пробки казались ей сегодня на удивление приятными.
В квартире стоял гул, похожий на потревоженный улей.
— Это воровство! Подсудное дело! Я участкового вызову!
Голос Анны Геннадиевны срывался. Она бегала по гостиной, размахивая руками. Витя сидел на диване, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону.
Оля повернула ключ в замке. Вошла в коридор.
— Оля!
Витя подскочил с дивана, услышав звук двери.
— Ты что натворила? Мать с сердцем сейчас сляжет! Ей таблетки уже давал!
Он шагнул ей навстречу, путаясь в тапках.
— Где посуда? Нас обнесли?
Оля молча сняла плащ. Повесила на крючок. Не торопясь переобулась.
— В комиссионке. На Строителей.
Она прошла в комнату. Встала напротив свекрови.
— Ты нормальная?!
Анна Геннадиевна задохнулась от возмущения. Она тыкала дрожащим пальцем в абсолютно пустую, зияющую зеркалами стенку.
— Это коллекция! Это собиралось годами!
Она всплеснула руками.
— Это прижизненное издание! Это память, в конце концов!
— Какая память?
Оля говорила ровно. Без крика, чеканя каждое слово.
— Вы же сами сегодня утром мне популярно объяснили. Зачем нам в доме этот старый хлам.
Она сделала шаг вперед.
— От него только пыль и микробы. Смотреть страшно. Я с вами полностью согласилась.
— Это другое!
Свекровь заголосила на весь дом.
— Это настоящий чешский хрусталь! За ним в очередях стояли! А у тебя бумажка рваная была, картонка грязная!
— Для меня эта картонка стоила дороже всего вашего чешского стекла.
Оля не отводила взгляда.
— Вы навели порядок на моем комоде, Анна Геннадиевна. Я навела порядок в общей гостиной. У нас равноправие.
Она кивком указала на пустую стенку.
— Квиток лежит на полке. Хотите — идите и выкупайте свой пылесборник обратно. Вырученные деньги лежат там же.
— Витя! Ты слышишь, что она несет?!
Свекровь кинулась к сыну, хватая его за рукав.
— Выгони ее! Немедленно собирай ее вещи! Она больная!
Витя вжал голову в плечи. Неуверенно переступил с ноги на ногу. Посмотрел на мать, потом на жену. Оля стояла у двери, уперев руки в бедра. Спокойная, уверенная, готовая к любому исходу.
Ей было уже все равно.
— Мам.
Витя замялся и отвел глаза.
— Ну ты же правда ее фотку выкинула. Первая начала.
— Что?! Ты защищаешь эту… эту…
— Я никого не защищаю. Сами разбирайтесь.
Он отцепил пальцы матери от своего рукава.
— Я в гараж пошел, у меня там карбюратор разобран.
Он бочком проскользнул мимо женщин в коридор. Быстро накинул куртку. Хлопнула входная дверь.
Анна Геннадиевна осталась стоять посреди гостиной. Она беззвучно открывала и закрывала рот, не находя слов. Смотрела то на пустые стеклянные полки, то на невестку. Оля не сдвинулась с места. Ждала.
Свекровь резко развернулась. Схватила свою сумку с пуфика в коридоре и вылетела из квартиры, даже не зашнуровав ботинки.
Прошла неделя.
Полированная стенка в гостиной так и зияла звенящей пустотой. Свекровь в комиссионку не поехала. Видимо, пожалела денег на выкуп. Или гордость не позволила тащить огромные баулы обратно на своем горбу.
С Олей она теперь не разговаривала принципиально. Приходя в квартиру, демонстративно отворачивалась на кухне и общалась только с Витей сквозь зубы.
Но был один несомненный, огромный плюс во всей этой истории.
Больше ни одна вещь в спальне Оли, ни один тюбик крема в ванной не сдвинулись ни на миллиметр. Граница была прочерчена жирной линией. И переступать ее Анна Геннадиевна больше не решалась.
