Дама (35 лет) на свидании гордо заявила: «Я не работаю, мое дело — вдохновлять!». Вдохновился и молча ушел
Знаете, я часто с ностальгией вспоминаю времена, когда человеческая алчность была простой, понятной и честной. Еще лет пятнадцать назад девушка, искавшая тугой кошелек, так прямо и говорила: хочу шубу, машину и на Мальдивы. Это был прозрачный, рыночный бартер. Но сегодня мегаполисы накрыла чудовищная эпидемия мутации. Хищницы переоделись в кашемир, начитались псевдоведической литературы, прошли пару марафонов по «дыханию маткой» и превратились в Профессиональных Муз. Теперь они не ищут спонсора. Они ищут того, кто будет смиренно оплачивать их «вибрации изобилия».
Мне тридцать семь. У меня свое, выстраданное бессонными ночами архитектурное бюро. Моя реальность — это бетон, чертежи, сорванные дедлайны, вопящие в телефонную трубку подрядчики и вечная пыль на ботинках. Я знаю, как тяжело достается каждый рубль. И к вечеру пятницы, скинув пропитанную стрессом рубашку, я хочу видеть рядом живую, теплую, адекватную женщину, с которой можно выпить вина, посмеяться над абсурдом этого мира и просто выдохнуть.
Викторию я встретил в модном приложении для знакомств. Тридцать пять лет. На фотографиях — идеальный, глянцевый минимализм. Никаких пошлых леопардов и надутых губ. Дорогие бежевые тренчи, чашки капучино на фоне панорамных окон, какие-то выставки современного искусства и многозначительные подписи про «осознанность» и «глубину женской природы». Договорились поужинать в пафосном рыбном ресторане на Патриарших прудах. Место, естественно, выбирала она.
Я приехал заранее. Заказал двойной эспрессо, сел за угловой столик и стал ждать.
Она не опоздала. Она снизошла. Виктория вплыла в полутемный зал ресторана с таким непередаваемым величием, словно красная ковровая дорожка сама раскатывалась перед ее замшевыми ботильонами. Взгляд — туманный, устремленный куда-то поверх голов обычных смертных. Осанка — как у английской королевы, которой только что сообщили, что крестьяне опять бунтуют.
Она подошла к столику, грациозно позволила мне помочь ей снять пальто и опустилась в кресло. Ни «привет, извини за пробки», ни банальной улыбки. Она тяжело, с надрывом человека, познавшего всю бренность бытия, вздохнула и положила на стол свой последний айфон.
Тут же, как джинн из бутылки, вырос официант.
Я быстро заказал себе стейк из тунца. Виктория же взяла меню двумя пальцами, словно это был токсичный отход, брезгливо полистала его и начала свой спектакль:
— Значит так, молодой человек. Мне матча-латте. На альтернативном молоке. Желательно на миндальном, но только если миндаль не обжаренный, иначе это канцерогены. И тартар из дикого лосося. Но! Без каперсов, без лука, без соли и без оливкового масла. Мой нутрициолог и энергопрактик категорически запретили мне агрессивные вкусы. Они сбивают мои природные настройки и блокируют чакры. Просто принесите мне чистую рыбу.
Официант, у которого на бейджике было написано «Артем», даже не моргнул. Видимо, на Патриарших блокировка чакр каперсами — это профессиональное заболевание каждого второго гостя.
Первые сорок минут нашего свидания напоминали собеседование в службу безопасности. Виктория профессионально, холодным хирургическим скальпелем вскрывала мою подноготную. Ее не интересовало, какую музыку я люблю, есть ли у меня собака или над каким проектом я сейчас работаю. Вопросы летели как пули:
— А ты живешь в своей квартире или снимаешь? Центр или за МКАДом?
— А как ты относишься к ретритам на Бали?
— А ты способен создать для своей женщины безопасный финансовый контур, чтобы она не тревожилась о завтрашнем дне?
Я отвечал с иронией, пытаясь перевести этот допрос инквизитора в русло нормального человеческого флирта. Но ледокол «Виктория» упорно пер вперед, круша льды моей наивности.
Когда принесли моего тунца и ее сиротливую кучку пресной сырой рыбы, я решил, что пора брать инициативу в свои руки.
— Вик, мы всё обо мне да обо мне, — я отпил кофе и улыбнулся. — Ты меня уже почти под микроскопом изучила. А ты сама чем живешь? В какой сфере трудишься? В анкете у тебя только красивые цитаты.
Виктория медленно, с королевским достоинством опустила вилку. Промокнула идеальные губы белоснежной салфеткой. И посмотрела на меня с такой запредельной, звенящей жалостью, словно я спросил, не подрабатывает ли она по ночам дворником.
— Антон, — она мягко, снисходительно улыбнулась, обнажив виниры стоимостью с хорошую иномарку. — Я не работаю. И не работала ни дня с тех пор, как закончила университет.
— Вот как? — я отрезал кусок тунца, чувствуя, как внутри просыпается спортивный интерес. — Сдаешь коммерческую недвижимость? Грамотный инвест-портфель? Наследство?
Она запрокинула голову и издала серебристый, отрепетированный перед зеркалом смешок.
— Инвестиции, отчеты, цифры, дедлайны — это грубые мужские энергии! — заявила она тоном проповедника. — Женщина, которая пашет в офисе с девяти до шести, убивает в себе богиню. Она перекрывает свой денежный канал и превращается в ломовую лошадь с мужскими яйцами. А я — Женщина. Я — состояние.
— И из чего же состоит твой трудовой день в этом… состоянии? — я положил нож и полностью обратился во внимание.
Виктория подалась вперед. В ее глазах зажегся фанатичный блеск.
— Мой день — это служение себе, — начала вещать она. — Я просыпаюсь без будильника, чтобы не травмировать кортизоловую систему. Пью теплую воду с хлорофиллом. Потом у меня час йоги и медитация на раскрытие сердечного центра. Днем я еду к остеопату, на массаж или к косметологу — храм моего тела требует постоянных вложений. После обеда я могу встретиться с девочками на бранч, обсудить наши трансформации, почитать книгу о духовном росте или сходить на выставку. Я наполняюсь. Я создаю вокруг себя поле невероятного изобилия!
— Потрясающий, изнурительный график, — кивнул я, изо всех сил кусая щеку изнутри, чтобы не заржать в голос. — Звучит как путевка в элитный санаторий для душевно уставших. Но, позволь поинтересоваться в целях повышения образованности: кто-то же должен этот санаторий оплачивать? Остеопаты и бранчи нынче дороги.
И вот тут прозвучала она. Та самая, коронная, железобетонная фраза, ради которой всё и затевалось. Виктория выпрямила спину, посмотрела мне прямо в зрачки и с непередаваемой, искренней гордостью чеканно произнесла:
— Я не работаю и не собираюсь. Мое дело — вдохновлять! Мужчина, который находится в моем поле, питается моей энергией. Рядом со мной он хочет сворачивать горы, завоевывать мир, зарабатывать миллионы и бросать их к моим ногам в знак благодарности за мое состояние. Я — муза. Я дарю мужчине смысл его достижений. Это самая тяжелая и важная работа на свете! А если мужчина не готов инвестировать в свою музу, значит, он просто энергетический банкрот.
Шах и мат. В ресторане тихо играл джаз. Звенели бокалы за соседними столиками. А я сидел и смотрел на эту тридцатипятилетнюю, абсолютно здоровую, взрослую бабу, которая на полном, кристальном серьезе считала, что ее способность пить хлорофилл по утрам и дышать маткой — это эквивалент нефтяной вышки, акции которой я прямо сейчас должен радостно купить.
Я живо представил себе эту картину. Я приползаю домой в десять вечера. У меня гудят ноги после объектов, дергается левый глаз после скандала с поставщиками цемента, телефон раскален от звонков. Я открываю дверь своей квартиры, а на диване сидит «Она». В шелковой пижаме. Наполненная энергиями и хлорофиллом. И благосклонно ждет, когда я рухну на колени и метну к ее ногам свежезаваленного мамонта, потому что она сегодня очень устала на медитации. А если мамонт оказался мелковат — значит, я просто не вдохновился ее вибрациями.
Спорить с сектантами бесполезно. Объяснять ей, что нормальных мужчин вдохновляют не пустые куклы с безлимитными запросами, а живые люди, с которыми можно пойти в разведку, посмеяться до слез и которые поддержат тебя, когда всё летит в тартарары — бессмысленно.
Я просто широко, от души, абсолютно искренне улыбнулся.
Затем я плавно отодвинул стул, встал и снял с вешалки свое пальто.
— Вика, — бархатным голосом произнес я, доставая из бумажника пятитысячную купюру. Я аккуратно, двумя пальцами положил ее на стол — это с лихвой покрывало и моего тунца, и ее лосося, не омраченного агрессивными каперсами. — А ведь ты чертовски права. Твой метод работает безукоризненно.
— В смысле? — она удивленно захлопала своими идеальными ресницами, явно не понимая, почему спонсор одевается вместо того, чтобы заказывать шампанское в честь обретения музы.
— Твое предназначение, — я надел пальто и застегнул пуговицы. — Я прямо сейчас, находясь в твоем поле изобилия, почувствовал невероятный, просто сейсмический прилив энергии. Меня так вдохновило всё, что ты сейчас сказала, что мне немедленно, сию же секунду захотелось совершить поступок.
Она затаила дыхание. В ее глазах мелькнула торжествующая искорка: видимо, решила, что я сейчас побегу в соседний бутик скупать ей бриллианты.
— Я невероятно вдохновился идеей пойти домой, налить себе коньяка, включить хороший фильм и никогда, слышишь, никогда больше в своей жизни не тратить ни минуты своего времени на профессиональных, безработных паразитов с претензией на духовность. Это просто озарение какое-то! Мой денежный канал только что схлопнулся для инвестиций в чужие бранчи. Спасибо тебе за этот мощный сеанс личностного роста.
Ее лицо надо было фотографировать и отправлять на выставку. Нижняя челюсть богини плавно поехала вниз, нарушая всю геометрию идеальных скул.
— Ты… ты что, уходишь?! — прошипела она, забыв про свои высокие вибрации. — Да ты просто нищеброд, который не тянет настоящую женщину!
— Я тяну настоящих, Вик. А тянуть инкубаторских мне просто скучно, — я вежливо кивнул. — Счет я оплатил. Кушай рыбку, пока чакры не замерзли. Хорошего вечера!
Я развернулся и твердым, пружинистым шагом пошел к выходу. За спиной стояла звенящая, восхитительная тишина. Никаких летящих вслед бокалов — видимо, в методичке для богинь не было инструкции, что делать, если мужик вдохновился в прямо противоположную сторону.
Я вышел на улицу, вдохнул ледяной, колючий московский воздух и рассмеялся в голос. Настроение было потрясающим.
Очень легко смеяться над такими вот глянцевыми «музами», которые панически боятся перетрудиться и берегут свою энергию, лежа на диване. Мы иронизируем над их оторванностью от реальности. Но давайте будем честными: у этой медали есть и другая, куда более страшная, тихая сторона. Та, о которой не принято рассказывать за чашкой кофе.
Пока одни годами «наполняются» за чужой счет, другие — нормальные, умные, сильные женщины — тащат на себе весь этот реальный мир. Мы работаем на двести процентов. Мы строим карьеры, тащим за собой ленивых мужиков, досрочно закрываем ипотеки, создаем идеальную семью и ту самую безупречную картинку успеха, которой так завидуют окружающие. Мы становимся железобетонными. Но однажды… однажды ты просыпаешься в этой своей идеальной, выстроенной по кирпичику жизни, смотришь в окно и с ледяным ужасом понимаешь, что внутри тебя не осталось ничего. Выжженная земля.
