Пришла к 63-летнему кавалеру в гости на романтик, но нас прервал кашель за стенкой. Он не смутился и выдал до смешного нелепое объяснение
Жизнь после шестидесяти абсолютно точно не заканчивается. Более того, в шестьдесят один год у женщины появляется колоссальное преимущество перед молодыми девчонками: у тебя напрочь отсутствует наивность, ты точно знаешь, чего хочешь от жизни, и умеешь считывать мужчин с первых минут общения.
Но, как показала моя недавняя история, уровень мужской незамутненной простоты и эгоизма порой способен пробить даже самую толстую броню жизненного опыта.
Всё началось максимально прозаично, я пришла в отделение банка. Электронная очередь, как назло, зависла, в зале было душно, люди нервничали. Мужчина, сидевший на соседнем диванчике, оказался товарищем по несчастью.
Его звали Владимир, ему 63 года. Приятный, подтянутый, с хорошей осанкой, аккуратно одетый. Пока мы ждали свои талончики больше сорока минут, мы разговорились. Начали с банковских ставок, плавно перешли на обсуждение погоды, городских новостей, а потом и на советское кино. Вова элегантно, без лишней наглости взял инициативу в свои руки: дождался меня после кассы, проводил до остановки и попросил номер телефона.
Я подумала, а почему бы, собственно, и нет? Мне 61 год, я давно вдова, мои дети выросли, у них свои семьи и свои заботы. Я свободная, финансово независимая женщина. Мне хочется общаться, выходить в свет, ходить в театр, да и просто чувствовать нормальное мужское внимание.
Наш конфетно-букетный период развивался очень мило, интеллигентно и размеренно. Мы встречались несколько раз в неделю. Благо, погода стояла сухая и теплая, поэтому мы много гуляли по парку, кормили уток. Когда на улице похолодало, мы стали перемещаться ко мне. Я пекла пироги, Владимир приходил в гости. Он оказался начитанным собеседником, галантным кавалером, никогда не приходил с пустыми руками – то тортик, то профитроли.
Правда, один нюанс меня слегка смущал. Мы проводили время либо на нейтральной территории, либо на моей кухне. К себе Володя меня упорно не звал. Но я, как человек тактичный, списывала это на обычную мужскую бытовую неустроенность. А может, у него там ремонт или просто запущенный холостяцкий бардак, которого он, как взрослый мужчина, стесняется перед новой женщиной.
Приглашение с подтекстом и «аптечная» витрина
И вот, спустя полтора месяца таких теплых, уютных встреч, он наконец-то пригласил меня к себе. Подтекст этого приглашения Володя, конечно, вслух не озвучил, но мы оба взрослые люди. В 60+ приглашение «посмотреть фильм и выпить чаю» читается так же однозначно, как и в студенческие годы.
Я не была против. Владимир мне действительно нравился, мне было с ним комфортно. Я на всякий случай подготовилась ко всему. Сделала аккуратную укладку, надела красивое, комфортное платье, подобрала белье (просто на всякий случай, для собственной уверенности) и купила к чаю торт.
После очередной субботней прогулки мы приехали к нему в спальный район. Обычный панельный дом, типичная двушка на четвертом этаже.
Вова открыл дверь, пропустил меня вперед. В квартире было визуально чисто, но как только я перешагнула порог, я сразу почувствовала тяжелый, специфический запах. Так пахнет не просто старая квартира, а застоявшийся воздух, смешанный с запахом лекарств.
Я разулась в прихожей, сняла куртку, и мой взгляд невольно упал на открытую полку у зеркала. Там стояла не просто аптечка, а настоящая витрина районной поликлиники. Огромный электронный тонометр, массивные таблетницы на все дни недели, штук семь разных мазей в помятых тюбиках, какие-то капли, пузырьки с темными настойками и целые стопки блистеров с таблетками.
«Ничего себе, – пронеслось у меня в голове. – Неужели он настолько болен? На свиданиях вроде таким бодрячком скачет, ни разу на здоровье не жаловался. А тут прямо реанимация на дому. Неудобно как-то вышло».
Мы прошли по узкому коридору в кухню. Дверь в соседнюю комнату (судя по планировке, это была спальня) была плотно, наглухо закрыта.
Шаги за стенкой
Владимир поставил чайник, начал суетиться с чашками, доставать блюдца, неловко нарезать мой торт. Мы сели за небольшой кухонный стол, начали общаться. Идиллия, романтика, за окном темнеет.
И тут, сквозь шум закипающего чайника и наше воркование, я отчетливо слышу странные звуки. Из-за той самой плотно закрытой двери спальни раздался сухой, старческий, надрывный кашель. А потом – тяжелое, медленное шарканье. Шарк… шарк… шарк… Скрипнула дверца старого шкафа. Потом протяжно скрипнули пружины кровати, словно кто-то тяжело на нее опустился.
У меня внутри всё заледенело. Я напряглась, аккуратно поставила чашку, чтобы она не звякнула, и посмотрела ему прямо в глаза.
– Слушай, Вова, а что это за звуки? – максимально спокойно, но твердо спросила я, кивнув в сторону глухой двери. – У тебя там кто-то есть? Ты не один живешь?
Мой уверенный в себе кавалер как-то неуклюже сдулся, замялся, отвел взгляд.
– Да… Понимаешь, это мама моя, – выдавил он из себя, криво и виновато улыбнувшись. – Она старенькая уже совсем, восемьдесят шесть лет, из дома почти не выходит, ноги больные. Ты не обращай внимания, мы же на кухне сидим, нам никто не мешает.
Нет, я всё прекрасно понимаю, человеку 63 года, его матери глубоко за восемьдесят, за ней нужен круглосуточный присмотр и уход. Это абсолютно благородно, правильно и по-мужски – заботиться о своей старой матери. Я бы слова плохого не сказала, если бы Владимир просто предупредил меня об этом заранее!
Почему нельзя было сказать: «Аля, я живу с больной мамой, поехали лучше к тебе»? Зачем нужно было устраивать этот сюрприз по факту, когда я уже сижу у него на кухне при параде?
Но я решила не устраивать сцен. Я женщина воспитанная. В конце концов, мы просто сидим на кухне, пьем чай и едим торт. Это ни к чему не обязывает, допьем и я поеду домой.
Незамутненная наглость и моя истерика
Мы продолжили общаться. Я попыталась расслабиться, перевела разговор на нейтральные темы, стала расспрашивать его про работу, чтобы сгладить неловкость.
Но тут мой «галантный кавалер» внезапно решает, что время для долгих прелюдий с чаем закончилось и пора брать быка за рога. Вова придвигается ко мне вплотную, тяжело дыша, обнимает меня за плечи, пытается поцеловать в шею и совершенно недвусмысленно, уверенно тянет свои руки под мое платье.
Он перешел в активное наступление с таким уверенным напором, словно мы находились не в хрущевке с его больной матерью, а в изолированном номере люкс на необитаемом острове.
Я опешила от такой наглости. Жестко отстранила его руки и отодвинулась на край стула.
– Подожди, Владимир, ты что делаешь вообще?! – возмутилась я напряженным шепотом, чтобы не шуметь на всю квартиру. – У тебя же там мама за стенкой! Буквально в трёх метрах от нас пожилой человек лежит! Ты как себе это вообще представляешь?! На кухонном столе, под кашель твоей матери?!
Он остановился. Посмотрел на меня с таким искренним, незамутненным недоумением, что я на долю секунды подумала, не сошла ли я с ума. Он вальяжно откинулся на спинку стула, поправил воротник рубашки и выдал фразу, которую я теперь буду пересказывать подругам как анекдот до конца своих дней.
– А что такого-то, я не пойму? – с обезоруживающей, святой простотой ответил он. – Я же не дурак какой-то, я всё продумал! Перед твоим приходом я к ней зашел в комнату, предупредил ее и по-человечески попросил. Она пообещала, что будет сидеть тихо, как мышка, и из комнаты вообще до утра не выйдет! Так что нам вообще никто не помешает, расслабься и иди ко мне!
Меня просто порвало на части. От этой невероятной простоты у меня началась настоящая истерика. Мой мозг просто мгновенно нарисовал эту картину: взрослый, 63-летний седой, солидный мужик заходит в спальню к своей 86-летней больной матери и говорит:
«Мам, ко мне тут женщина сейчас придет на чай с обязательным продолжением. Ты посиди там тихонько, не кашляй громко и в туалет постарайся не выходить пару часов, чтобы нам не мешать, ладно?».
Я засмеялась. Так заливисто и искренне, что у меня выступили слезы и потекла тушь. Владимир сидел напротив меня и абсолютно не понимал, что такого смешного он мне только что сказал. В его искаженной картине мира всё было логично, практично и схвачено.
Я резко встала, молча одернула свое платье, вышла в коридор, быстро накинула куртку и влезла в сапоги.
– Торт доедайте с мамой, – сквозь нервный смех сказала я, открывая замок входной двери. – И спасибо за чай. Но, знаешь, этот адреналиновый экстрим за стенкой у спящих родителей я благополучно оставила в своей глубокой студенческой юности, лет сорок назад. В 61 год я как-нибудь обойдусь без этих унизительных пряток по углам.
Вышла в подъезд, вызвала лифт и, только оказавшись на улице на холодном воздухе, с облегчением выдохнула.
Я до сих пор сижу дома и не понимаю, это уже начинающаяся старческая деменция, полная атрофия эмпатии, или мужики в любом возрасте свято верят, что ради их драгоценного внимания женщина готова стерпеть любое унижение, даже на стуле под шарканье маминых тапочек?
