Я 20 лет горбатился, теперь она пусть поработает, — сказал муж, когда дети выросли
— Уволили, Марусь, представляешь? И не абы кого, а самого опытного мастера на заводе сократили!
Муж пришёл с работы злой, как не знаю кто.
— Как же так, Коля? Ты ведь двадцать лет этому заводу отдал! Как это — сократили?
Коля прошел на кухню, тяжело опустился на стул и стукнул кулаком по столу.
— А вот так! Утром на планерку вызвали, и этот новый, из Москвы присланный, замдиректора, молодец в галстуке, заявляет: «Нам нужна оптимизация кадров, Николай Иванович. Завод переходит на новые рельсы». Короче, выдали уведомление. Всё! Отработанный материал!
— Да погоди ты, Коля, панику наводить. Ты же у нас на заводе — легенда. Сейчас новость по цехам пройдёт, мужики узнают — они же за тебя горой встанут. Ты им как отец родной был, всегда за премию бился, графики удобные делал. Не допустят они такого произвола.
Коля посмотрел на меня как на блаженную.
— Кто встанет, Маруся? Ты в каком мире живешь? Эта молодёжь, что сейчас у руля, всех цеховых так зашугала — пикнуть боятся. Каждый за свою шкуру трясётся, лишь бы его не выкинули в самое безработное время. Февраль на дворе, Маш! Самое глухое время. У всех застой, заказов мало, производства стоят. Работу сейчас днем с огнем не сыщешь. Так что будут сидеть твои «мужики» и молчать в тряпочку, лишь бы их фамилию следующей не назвали.
Я вздохнула, понимая, что он во многом прав.
— Да, Николай, ситуация неприятная, что уж тут говорить. Но ты не истери. Ты человек опытный, руки на месте. Отдохни немного, выспись. В себя приди. А мы пока на мою зарплату поживём. Я там откладывала немного потихоньку… хотела внукам, на море их отвезти… Но раз такое дело — на жизнь хватит. Перекантуемся.
Первую неделю я его буквально на руках носила. Жалела. Понимала ведь: как тяжело для мужика потерять работу, которой он жил. Депрессия, обида — всё это понятно.
Но прошёл уже месяц. А воз и ныне там. Коля всё никак от обиды своей не отойдёт. У него теперь ритуал сложился: каждый вечер, часиков в семь, он садится за телефон. Звонит мужикам, которые ещё на заводе остались. И начинается…
— Здорово, Саня! Ну что там у вас? Опять этот сопляк Димка план завалил? Да ты что! Ха! Я ж говорил! Иванычу что, опять премию срезали? Ну-ну…
И так по два часа. Полощут начальство вдоль и поперек, косточки всем перемывают. Сначала я слушала, сочувствовала, поддакивала. А потом стала замечать: Коля-то работу новую не ищет. Совсем. Даже не интересуется. Вот ни разу не видела, чтобы он в интернете что-то посмотрел.
Зато аппетиты свои Коля никак не убавил. Наоборот, на нервной почве, что ли, есть стал больше и требовательнее. Раньше-то на заводе в столовой перекусит — и ладно. А сейчас ему подавай обед из трех блюд. Чтобы копчёное сало на столе было, чтобы котлетки на ужин непременно домашние, сочные, мясные. Не дай бог мне какую-нибудь «заморозку» купить — сразу лицо кривит. Коньячок тоже в обиход вошел. Сначала вроде как «для снятия стресса» по стопочке, а теперь смотрю — за ужином и по три улетает.
Смотрю я, как мои накопления, которые я по крупицам собирала, утекают на эти котлетки и коньяки, и сердце кровью обливается. Цены в магазинах растут, в поликлинике нашей зарплату не спешат индексировать. Думаю про себя: «Нет, Николай Иванович, долго так я тебя не протащу».
Наконец, не выдержала. Как-то за ужином говорю аккуратно:
— Слушай, Коль, может, уже хватит вздыхать-то? Больше месяца дома сидишь. Пора бы уже и на работу потихоньку выходить. Хоть куда-нибудь для начала.
Он на меня посмотрел так, будто я ему предложила в космос без скафандра лететь.
— Так не зовут же, Маруся! — выдал он, прожевав. — Ты что, не слышишь, что я тебе каждый день рассказываю? Вон, мужики говорят, на следующий же день после моего ухода новый мастер на работу вышел. И ни абы кто, а свояк начальника цеха этого, Димки-сопляка. Ты представляешь, у них там целая мафия, оказывается! Всё по блату, всё своим.
— Так, всё, Коль, хватит! И слышать больше не хочу про этот твой завод. Забудь ты про него! У нас что, в городе больше заводов нет? С твоим-то опытом, Коля, с твоими разрядами тебя с руками и ногами на любой из них возьмут!
Коля усмехнулся.
— Да что бы ты понимала, Маруся! Там же везде одна и та же песня: брат-сват, рука руку моет. Везде свои кланы. Приду я, и что? Поставят на самый убитый участок за копейки, а потом через месяц так же под зад коленкой дадут.
— Ну работают же как-то люди, Коля? Полгорода на заводах вкалывает. Значит, не везде так! Кто хочет работать — тот ищет возможности. А кто не хочет — оправдания!
— Ты меня ещё поучи! Это тебе не в вашей поликлинике — укольчик поставила, задницу протерла и сиди с бабами сплетни гоняй до вечера под чай. У нас мужская работа, свои законы!
— Так, знаешь что?! — я вскочила. — Ты в мою работу не лезь! Я за день так набегаюсь по кабинетам, что ног не чую!
— Вот и ты в мою тоже не лезь! — рявкнул он в ответ. — Не хочу я, понимаешь, в мои-то годы, как пацан желторотый по отделам кадров бегать! Унижаться, просить… Стыдно мне, Маруся!
Я уже готова была ему высказать всё, что я думаю про его «стыдно». Стыдно — это когда здоровый, взрослый лоб сидит на шее у жены. Не стала. Обидится же.
***
Наступила пятница. Часам к шести вечера на пороге квартиры нарисовались Колины бывшие коллеги: Шурик, мастер с соседнего участка, и Толик — кладовщик.
Накрыла я им на стол, закуски нарезала, горячее разложила, ушла смотреть телевизор.
Мужики сидят, новостями делятся с моим мужем. Тут слышу, Коля встал, да дверь плотно закрыл, чтобы «уши не грела», как он выражается. Сидят, сплетничают похуже баб.
Вот только никто не заметил, что кот наш Васька на кухне остался. А он у нас настырный, если выйти захочет, то лбом упрётся, да двери откроет.
Так и случилось в этот раз. А Коля, похоже не заметил, что дверь-то приоткрылась. Оно и понятно. Он же к двери спиной сидел.
А мне из кухни каждое слово стало слышно так, будто я сама за тем столом сидела.
— Ну и что Алексеевич? — донесся до меня голос Шурика. — Совсем, что ли, не выходил на связь после твоего ухода?
Коля выдержал паузу, видимо, опрокинул стопку.
— Звонил мне, — небрежно бросил мой муж. — На третий день после моего увольнения звонил. Представляете? Сам Пётр Алексеевич Чистяков, генеральный!
У меня аж дыхание перехватило. Как звонил? Пётр Алексеевич? Генеральный? И Коля мне об этом — ни слова! Весь месяц ходил, про «свояков» заливал, а ему, оказывается, сам директор звонил?
— Да ладно? — ахнул Толик-кладовщик. — Сам Чистяков? И что хотел?
— Просил вернуться на завод. Говорит: «Николай Иванович, без тебя в цеху разброд и шатание. Молодежь не справляется, оборудование встает. Возвращайся, я Димку-выскочку приструню, всё как раньше будет».
— А ты что?
— А я что? Послал я его!
— Коль, ну ты даешь… — протянул Шурик. — А Алексеича-то за что? Он же мужик ладный, справедливый. Да и вообще, не он же тебя увольнял, это зам его новый подсуетился. Пётр-то в командировке был, не знал небось…
— Да хватит вам! Ни при чём он! Он же всю эту братию на завод пустил. Стало быть, сам виноват. Пусть теперь помучается без нормальных мастеров.
— Ну, не знаю, — подал голос Толик. — Завтра одумаешься, Коля, вернуться к нам захочешь, когда деньги кончатся, а тут такое дело. Алексеевич — он мужик нормальный, но злопамятный. Второй раз звать не станет. Оскорбил ты его.
— А я уже решил. Не вернусь.
— Понятно… А куда пойдёшь тогда? К Гильдману на инструментальный? Там вроде спецы нужны, и платят прилично.
— И к Гильдману не пойду!
— Да куда ж ты тогда? Не на пенсию же собрался, рановато вроде.
И тут Коля выдал такое, от чего у меня в глазах потемнело, а руки затряслись.
— Да никуда я не пойду, — сказал он вальяжно. — Дома сидеть буду. Хватит, отпахал свое. У меня жена, вон, с четырьмя в декрете сидела — считай, двенадцать лет дома прохлаждалась, пока я впахивал как папа Карло в три смены. Пусть она теперь погорбатится, а я дома посижу, в потолок поплюю. Вы думаете, она просто так мне четверых спиногрызов одного за другим родила? Чтобы не работать, вот зачем! Всё, мужики, я устал. Имею полное право на законный отдых на женской шее.
В комнате стало тихо. Видимо, даже до его собутыльников дошло, какую низость сейчас сморозил их товарищ. А я стояла и чувствовала, как внутри закипает.
«Двенадцать лет прохлаждалась…» — эти слова били в голове.
Перед глазами пронеслись эти годы. Как я, зеленая девчонка, разрывалась между пеленками, кастрюлями и бессонными ночами. Как таскала по двое детей сразу — одного в коляске, другого на руках, потому что лифта в нашей хрущевке не было. Как экономила на каждой копейке, чтобы детям фрукты купить, а себе сапоги по пять лет не меняла.
Я вспомнила, как у меня зубы начали крошиться после третьего ребенка, потому что кальция в организме не осталось, а на стоматолога денег не было — «Коля же устал, Коле нужно на запчасти для машины». Как волосы лезли клочьями от вечного недосыпа. Это я-то отдыхала? Когда он приходил с работы, бросал сумку и заваливался на диван со словами: «Ко мне не лезь, я устал, я деньги принес!», а я в это время одной рукой кашу мешала, другой — уроки у старшего проверяла, а ногой люльку с младшим качала.
И вот теперь дети выросли, разъехались, кто по институтам, кто по своим семьям, только-только вздохнуть бы… А этот «герой труда» решил, что я ему теперь по гроб жизни обязана за то, что он детей кормил.
Я не стала ждать, когда дружки разойдутся. Ногой распахнула дверь так, что она ударилась о стену.
Мужики так и замерли. Толик с огурцом на вилке, Шурик с поднятой стопкой. Коля медленно обернулся.
— Отдыхала, значит, я в декретах, Николай Иванович? — голос мой был тихим, но от этого еще более страшным. — Прохлаждалась, говоришь? Двенадцать лет на курорте провела?
— Марусь… — Коля испугался. — Ты всё не так поняла! Мы тут… ну, шутим мы так! По-мужски!
— Шутите? — я сделала шаг к столу. — А это тоже шутка, что у меня после твоего «курорта» половины волос нет и зубы вставные? Это шутка, что я спину сорвала, таская твоих, как ты выразился, «спиногрызов», пока ты на диване подвиги совершал?
Шурик и Толик, моментально оценив масштаб надвигающейся катастрофы, начали боком-боком пробираться к выходу.
— Мы, пожалуй, пойдем, — пробормотал Шурик, хватая шапку. — Коль, ты это… выздоравливай. Маруся, спасибо за угощение, всё очень вкусно…
— Валите! — гаркнула я так, что они испарились за три секунды.
Коля остался один. Сидел, втянув голову в плечи.
— Значит так, «отдыхающий» мой, — я оперлась руками о стол, глядя ему прямо в зрачки. — Прямо сейчас берешь телефон. И звонишь Петру Алексеевичу. И плевать мне, что ты там ему наплел. Будешь извиняться, будешь в ногах валяться. Но завтра же чтобы ты был на заводе.
— Маш, ну как я позвоню… Стыдно же… — пролепетал он.
— Стыдно — это когда мужик на шею жене забирается и еще её за это попрекает! Стыдно — это когда ты собственного директора, который тебя ценит, грязью поливаешь перед друзьями! У тебя пять минут, Николай. Либо ты звонишь, либо собираешь свои манатки и идешь отдыхать к своей маме. Посмотрим, как она тебя на свою пенсию коньяком и салом кормить будет.
Я развернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью так, что Васька-кот подпрыгнул на месте и умчался под диван.
Весь вечер в доме было тихо. Только слышно было, как Коля на кухне тяжело вздыхает и ходит из угла в угол. Потом затих. А затем я услышала его приглушенный голос в коридоре:
— Пётр Алексеевич? Извините, что поздно… Да… Да, дурак был. Бес попутал, точно говорите… Виноват, Петр Алексеевич. Завтра в семь буду как штык. Спасибо… Спасибо, Алексеич.
На следующее утро Коля ушел на работу. Молча. Даже завтракать не стал, только чай попил. Птица моя гордая!
А я сидела на кухне, пила кофе и думала: «Вот ведь как бывает. Двадцать лет проживешь с человеком, а он в один вечер покажет такое гнилое нутро, что тошно становится». Но ничего, завод быстро спесь сбивает.
И нечего на нас, матерей многодетных, наговаривать. Четверых поднять, выкормить и людьми сделать — это такой «отдых», после которого любая работа в горячем цеху санаторием кажется. И больше я этого «папу Карло» на свою шею не пущу. А я… а я, может, наконец-то себе сапоги куплю. Новые. Кожаные. Имею право.
