— Ты точно не продешевила, Тамара? — пытала меня сестра Алевтина, когда я назвала ей цену, за которую продала материнскую квартиру.
Прошло уже три месяца, как мамы не стало. Проводили мы её честь по чести, по всем православным канонам, как она и просила. Только когда сорок дней минуло, я начала заниматься продажей её однушки.
Дом 1968 года постройки, панелька. А в самой квартире ремонт со времён Горбачёва не делался. Там проводку менять надо, трубы гнилые. Кто бы её дороже купил? Я и так два месяца покупателя ждала, все нос воротили.
Сестра фыркнула и демонстративно отвернулась к окну. Алевтина у нас всегда была человеком «особенным». С мамой они последние лет пять вообще не общались — жили как кошка с собакой. Мама у нас старой закалки была, строгая, правильная. А Алевтина — оторви и выброси. Тяжёлый характер, вечный бунт на пустом месте.
Мама пыталась её на путь истинный наставить, нравоучениями изводила. Но у Али всё всегда кувырком: институт на втором курсе бросила, с мужем первым со скандалом разошлась, работы меняла как перчатки. Мама переживала, конечно, выговаривала ей. А та в штыки: «Не лезь в мою жизнь!». Вот и добегалась до того, что даже на порог к матери не заходила.
Когда мама совсем плоха стала, я сестре позвонила.
— Аля, — говорю ей тогда, — маме совсем худо. Давай график составим? По очереди будем приходить, кормить, мыть, лекарства давать. Я одна не вывезу, у меня же тоже семья, работа…
А знаете, что она мне ответила? До сих пор эти слова в ушах звенят.
— Да пошла она! — крикнула Алевтина в трубку. — Видеть её не хочу с её вечными нотациями! Пусть теперь свои стены учит жить, раз я такая плохая. Тебе надо — ты и нянькайся. У тебя всегда с ней «любовь-морковь» была, вот и отрабатывай статус любимой дочки.
И трубку бросила. И ведь не пришла ни разу. Ни разу! Я разрывалась между своим домом и маминой квартирой. Прибегала к ней до работы — кашу сварить, переодеть. После работы — полы помыть, за продуктами сбегать, то врачей вызвать. В итоге пришлось с работы уйти, взяла отпуск за свой счет на полгода, а потом и вовсе уволилась — маму нельзя было одну оставлять, она и газ могла включить и забыть.
Сидела я у её кровати, слушала, как она бредит, как зовёт Витьку, нашего младшего брата…
Витька — это вообще отдельная песня. Живёт он на Дальнем Востоке, в Хабаровске. Мы его уже лет десять в глаза не видели. Уехал за «длинным рублем», закрутился там в своей суете. Ни на праздники не приезжал, ни в отпуск. Так, раз в полгода позвонит: «Привет, как вы там? Всё нормально? Ну, молодцы. Ладно, мне пора, дела». Даже с днями рождения порой забывал поздравлять.
Когда мамы не стало, я ему позвонила. Плачу, слова вымолвить не могу. А он на том конце провода помолчал минутку и говорит:
— Тамара, ну ты пойми… в самом деле, чего мне ехать? Это же через всю страну лететь, да и с работы не отпустят — у нас тут объект сдается. Давай я тебе лучше денег на карту скину? Прямо сейчас отправлю, чтобы на всё хватило. Ты уж организуй там всё по высшему разряду, не обидь мамку в последний раз.
Ну, что тут скажешь? Прав он, по сути. Хоть деньгами помог, и на том спасибо. Видно, так он со своей совестью договорился: я не приеду, зато оплачу.
Уже после похорон, когда все круги ада с документами были пройдены, я снова набрала Витьку. Рассказала, что выставляю квартиру на продажу. Честно сказала: деньги поделим на троих, по закону и по совести. А он меня перебил.
— Слушай, Том. Я, если честно, перед мамкой виноват. Давно не приезжал, не звонил толком. Когда она немощная стала, я палец о палец не ударил, чтобы ей стакан воды поднести. Стыдно мне, Том. Совестно. Но что теперь сделаешь? Время назад не отмотаешь.
Он тяжело вздохнул, я прямо почувствовала, как он там, за тысячи километров, лоб вытирает.
— Я к чему это всё клоню, — продолжил Витя. — Вы с Алевтинкой рядом были. Вы за ней ухаживали, вы её последние дни скрашивали, из-под неё горшки выносили. Я на эти деньги претендовать не буду. Свою долю отдаю вам. На двоих делите всё, что с продажи выручите. Так по совести будет. Вот моё мужское слово.
Я тогда даже растрогалась. Подумала: «Надо же, Витька хоть и черствый стал на чужбине, а справедливость понимает». Он всегда такой был — ни капли сентиментальности, зато честный до мозга костей.
Я взяла калькулятор и начала считать. Сумма от продажи квартиры получилась не ахти какая, но для нашего городка вполне весомая. Если делить на троих — каждому по приличному куску. А если на двоих, как Витька предложил…
И тут меня как током ударило. Я вспомнила Алевтину, её перекошенное злобой лицо, когда я просила её помочь с больной матерью. Вспомнила свои бессонные ночи, сорванную спину, когда я маму в ванну таскала. Вспомнила, как увольнялась с работы, теряя стаж и деньги.
«Минуточку! — пронеслось у меня в голове. — А с какого это перепугу я Витькину долю должна с Алевтинкой делить?»
Брат ведь ясно сказал: деньги тем, кто ухаживал. Кто рядом был. Кто «стакан подносил». А по факту — кто был рядом? Я. Только я. Алевтина за эти полтора года маминой болезни ни разу порога не переступила.
Конечно, от своей доли Алька не откажется. Она у нас такая — за копейку удавится. В отличие от Витьки, благородством и совестью она никогда не болела. Но вот делить ту часть, которую Витька мне, по сути, оставил… Это с какого такого рожна?
И решила я тогда: разделю всё честно. Сумму — на три части. Одну — Алевтине. А свою долю и Витькину — себе. Справедливо? Как по мне, так более чем.
***
Она пересчитала крупные купюры ещё раз и посмотрела на меня подозрительным взглядом.
— Тамарка, ты точно квартиру продала? Или холодильник?
У меня аж руки задрожали.
— Алька, ты в уме вообще? — отвечаю я. — Ты объявления открой, посмотри, сколько сейчас в том районе жильё стоит. Дом старый, перекрытия дрянные, в подъезде вечно куревом и кошками несет. Риелтор сказала, что мы её вообще чудом за такие деньги продали.
— Ты ещё и риелтора нанимала?! — взвизгнула сестра.
— Конечно нанимала! А откуда мне время взять, чтобы по пять раз в день показы устраивать?
— И ты ещё и деньги этому дармоеду платила?
— Естественно, платила! Где ты видела риелтора, который за бесплатно работает? Если бы ты мне хотя бы с похоронами помогла, если бы по инстанциям со мной побегала, может, у меня и время бы нашлось самой продажей заниматься. А я всё одна тащила!
Алевтина только рукой махнула.
— Ой, да что там те похороны? Сейчас всё равно всё ритуальное агентство делает. Приехали, забрали, закопали.
— Блажен, кто верует. А кто место на кладбище выбивал? Кто за справками в морги бегал? Кто поминки заказывал и меню проверял, чтобы перед людьми не стыдно было? Ты же не пришла!
— Да нужны мне эти твои родственники? — скривилась сестра. — Бесят они меня все, видеть их не могу. Рожи кислые, разговоры тупые.
В этом была вся Алевтина. Все ей кругом должны, все её раздражают, все дураки, а она одна — королева.
Поворчала она ещё минут десять, запихала конверт поглубже в сумку, даже «спасибо» толком не выдавила. Ушла. Я выдохнула, перекрестилась — думала, ну всё, отвязалась.
Но не тут-то было. Уже вечером позвонила.
— Где Витькина доля?! — орала она в трубку так, что, наверное, соседи за стенкой услышали. — Тамарка, ты что, Витькины деньги скрысила?!
Я аж на диван присела. Откуда она узнала?
Оказалось, Алька, как ушла от меня, первым делом решила проверить — не обманула ли я её по сумме. Позвонила Витьке: «Сколько тебе Томка перевела?». И это при том, что она с Витькой уже лет пять в ссоре была.
Ну а Витька — человек прямой. Сказал ей как есть: мол, я от своей доли отказался в пользу тех, кто за мамкой смотрел.
— Аля, какая доля? — спросила я спокойно. — Витька деньги отдал не «нам», а за уход за матерью. Но при чём здесь ты вообще? Где ты и где уход, Алевтина?
— Ты мне зубы не заговаривай! — орала она. — Если Витька отказался, его доля должна делиться между нами! Ты просто жадная тварь, Тамарка! Мамочкина любимица, всё под себя гребешь! Я это так не оставлю! Я на тебя в суд подам, я всем расскажу, какая ты святоша на самом деле!
Она ещё долго сыпала угрозами, материлась так, что уши вяли. Я просто молчала, слушала этот поток грязи и понимала — вот и всё. Вот и закончилась наша сестринская любовь, которой, честно говоря, и раньше-то не особо много было. Но теперь я твёрдо решила: ни копейки ей больше не дам.
Долго она ещё мне потом названивала. Пару раз даже у подъезда меня подкарауливала, пыталась сцены устраивать. Но я как кремень была. Обрыбится! Хватит с меня того, что я ей законную треть отдала, которую она по совести не заслужила.
Поняв в конце концов, что с меня больше ничего не сдерёшь, Алевтина пропала. Просто испарилась. Заблокировала меня везде, перестала общаться.
Иногда, знаете, сижу вечером, чай пью, и так мне обидно становится. Сестра всё-таки, единственная осталась поблизости. Хочется иногда позвонить, поговорить просто. Но потом вспоминаю её перекошенное от жадности лицо и тот крик в трубку: «Скрысила!». И рука сама телефон откладывает.
Не тот это человек, с которым хочется идти по жизни. Родственников, как говорится, не выбирают, но вот общаться с ними или нет — это уже наш выбор.
