— Пап, мамы только пять месяцев назад не стало… Пять. А ты уже… её в наш дом привёл? — голос Леры дрожал так, что последние слова почти растворились в рыдании. Она стояла посреди кухни в старой маминой кофте с оленями…
Слишком быстро
— Пап, мамы только пять месяцев назад не стало… Пять. А ты уже… её в наш дом привёсти хочешь?
Голос Леры дрожал так, что последние слова почти растворились в рыдании. Она стояла посреди кухни в старой маминой кофте с оленями — той самой, которую мама носила каждую зиму с лет двадцати.
Кофта уже давно выцвела, рукава обтрепались, но Лера продолжала её надевать, словно это могло удержать внутри хоть немного тепла матери.
Отец молчал. Только пальцы крепче сжали ручку чайника. Вода внутри уже давно кипела, пар поднимался вертикально, как белый дымовой столб, но он не выключал плиту.
— Я же не чужую женщину привёл, — наконец произнёс он, не оборачиваясь. — Это Светлана. Она… хорошая. Тебе будет легче, когда рядом кто-то будет.
— Легче? — Лера коротко, зло рассмеялась. — Тебе легче. Только тебе! Мне хуже, папа!
Она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что со шкафа сорвался и упал старый календарь 2023 года — тот, на котором мама ещё аккуратным почерком отмечала праздничные дни красным маркером.
Светлана появилась в доме через три дня после той ссоры.
Она не сразу бросалась в глаза. Не кричаще красивая, не молодая нарочито. Но что-то в ней было притягательное. Что-то, по причине которой Лера понимала отца, но с другой стороны, она не могла перестать думать, как это несправедливо по отношению к матери!
Лет сорок пять — сорок семь, спокойные движения, мягкий голос, который никогда не повышался. Она готовила борщ почти как мама, только вместо укропа клала немного петрушки.
Лера это заметила в первый же вечер и даже не попробовала её борщ.
Светлана не пыталась занять место матери. Она вообще почти не разговаривала с Лерой. Только спрашивала иногда:
— Тебе чай с мятой или с ромашкой?
Или:
— Я постирала твою чёрную толстовку, повесила на батарею.
Маленькие, необязывающие фразы. Как будто она заранее знала, что любое «мы теперь семья» будет встречено взглядом, от которого хочется спрятаться и отвести глаза.
Так они и жили.
Отец же расцветал. По-другому и не скажешь.
Он снова начал шутить за ужином, покупать цветы (не огромные букеты, а маленькие, по пять-семь тюльпанов), даже записался на плавание по вторникам — впервые за долгое время он занялся чем-то вместо работы. Вместе со Светланой.
Лера смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то медленно, но неотвратимо рвётся.
Она не хотела быть злой дочерью из плохого сериала. Но каждый раз, когда Светлана проходила мимо маминого кресла-качалки и садилась в него, Лера ощущала физическую боль под рёбрами.
Однажды ночью она не выдержала.
Встала в три часа, босиком прошла по коридору. Дверь в родительскую спальню была приоткрыта. Светлана спала на маминой стороне кровати — именно на той, где всегда спала мама.
Отец лежал на своей половине, отвернувшись к стене. Лера смотрела на них секунд десять, а потом тихо, почти беззвучно закрыла дверь.
На следующий день она впервые заговорила со Светланой напрямую.
— Почему именно эта сторона кровати?
Светлана не вздрогнула. Только медленно отложила нож.
— Потому что твой папа сказал, что ему так привычнее… когда кто-то лежит слева.
Лера почувствовала, как в горле встал ком.
— А ты всегда слушаешь то, что он говорит?
Светлана долго смотрела на неё. Потом очень тихо ответила:
— Не всегда. Но в этом доме… почти всегда.
Лера ушла, не дослушав.
Прошло ещё два месяца.
Отец стал чаще задерживаться на работе. Говорил, что проект горит. Лера не верила, но и проверять не хотела.
Ей было уже всё равно, лишь бы не видеть, как Светлана каждое утро ставит на стол две чашки кофе, для себя и папы, и спрашивает, что будет пить Лера.
А потом наступил вечер, когда отец вернулся домой в половине двенадцатого.
Очень бледный. Губы синюшные. В руках пустой пакет.
— Пап? — Лера встала с дивана.
Он посмотрел на неё так, словно видел впервые.
— Света… она уехала. Навсегда.
— Как — уехала?
— Сказала, что больше не может.
Лера молчала. В груди что-то болезненно сжалось — не радость, не облегчение. Что-то другое.
— Она оставила записку, — отец протянул сложенный вдвое листок.
Лера развернула.
Почерк был аккуратный, чуть наклонённый вправо.
«Андрей, прости. Я пыталась. Очень пыталась. Но я каждый день чувствую себя воровкой. Воровкой воздуха, времени, места на подушке. Я не могу больше красть у мёртвой женщины её жизнь. И я не могу смотреть, как твоя дочь каждый день умирает рядом с нами.
Я не обижаюсь. Просто ухожу, пока ещё могу уйти с чистой совестью.
Не ищи меня.
Света.»
Отец опустился на стул. Плечи задрожали.
Лера стояла и смотрела, как слёзы капают на стол — прямо на то место, где обычно лежала мамина салфетка с вышитыми васильками.
— Я думал… — голос отца сорвался. — Я думал, если я буду жить дальше, то это будет правильно. Что мама бы хотела…
Лера подошла ближе. Впервые за полгода обняла его — не обняла даже, а просто прижалась лбом к его плечу.
— Мама хотела бы, чтобы ты не торопился умирать вместе с ней, — тихо сказала она. — Но она бы точно не хотела, чтобы ты так быстро её заменил. Даже хорошим человеком.
Они просидели так долго. Потом отец вдруг спросил, почти шёпотом:
— Но как я мог не заметить?
Лера не ответила. Потому что не поняла вопроса.
Отец долго молчал, глядя в одну точку на столе. Потом очень тихо, словно боялся, что слова услышит кто-то третий, произнёс:
— Она… не просто уехала, Лер.
Лера подняла голову.
— Что?
— Света… она забрала с собой мамины украшения. Те, что лежали в синей бархатной коробочке в нижнем ящике комода. Кольцо с маленьким сапфиром, которое мама надевала на ваши с ней дни рождения… цепочку с кулоном-ласточкой… серьги, которые ей подарили на свадьбу… И ещё деньги — почти всё, что лежало в железной банке из-под кофе, ту заначку, о которой я никому не говорил. И почти все её вещи… тёплый кашемировый свитер цвета топлёного молока, который она почти не носила.
Леру впечатлило то, как точно он описывает вещи матери. А она думала, что он забыл про неё… Лера почувствовала, как холод медленно пополз по спине.
— Почему ты мне не сказал сразу?
Отец опустил голову так низко, что подбородок почти коснулся груди.
— Потому что мне было стыдно. Стыдно, что я подпустил к маминым вещам чужого человека. Стыдно, что я вообще её сюда привёл. И… страшно. Страшно, что ты скажешь: «Я же говорила!». А я и без того каждый день это себе говорю.
Он сглотнул, голос стал совсем хриплым.
— Я ведь думал… если кто-то будет со мной рядом, то боль утихнет. Что я смогу… перешагнуть. А оказалось, что я просто наступил на всё, что ещё оставалось от мамы. И Света это тоже чувствовала. Поэтому и написала про воровку. Только она имела в виду не украденные вещи. Она имела в виду… всю эту жизнь, которую я ей пытался отдать.
Лера молчала. В горле стоял ком, но уже другой — не от злости, а от тяжёлой, взрослой жалости к отцу, которого она вдруг увидела совсем маленьким.
— Знаешь… — наконец сказала она, — нам обоим нужно было ещё погоревать. По-настоящему. Не закрываться, не убегать в новые отношения, не пытаться замазать тоску чужим теплом. Просто… посидеть с этой дырой внутри. Плакатить, молчать, вспоминать. Может, тогда бы мы не натворили столько глупостей.
Мы — Лера сказала, чтобы отец не чувствовал себя одиноким в этой беде.
Отец медленно кивнул. Один раз. Очень тяжело.
— Я её не виню, Лер. Ни за вещи, ни за деньги. Пусть берёт. Это самая маленькая плата за то, что я заставил её жить в доме, где её каждый день сравнивали с…
Он впервые за весь вечер посмотрел Лере прямо в глаза.
— Прости меня. Я думал, что спасаю нас обоих. А получился… предатель.
Лера покачала головой.
— Ты не предатель. Ты просто… очень сильно скучал. И очень боялся остаться с этой скукой один на один.
Она снова прижалась лбом к его плечу. На этот раз обняла по-настоящему — крепко, как маленькая, когда боялась грозы в детстве в деревне.
— Мы ещё погорюем, пап. Вместе. Как надо. Без спешки. Без чужих людей в мамином кресле и на маминой стороне кровати. Обещаю. А вещи мы вернем. Всё до единого! Я не дам ей носить мамино кольцо.
Отец не ответил. Только положил ладонь ей на затылок и тяжело вздохнул.
Ему осталось только учиться жить с тем, что уже не вернёшь.
Медленно.
Больно.
Но честно.
