Он — богатый старик, она — молодая студентка. Они просто пошли на концерт. Вокруг — осуждение, любопытство, презрение. Но когда её спрашивают «кто ты ему?», она отвечает без запинки, то, что все и так думают и знают — только вслух.
Слишком разные тени
Виктор Павлович шёл медленно, как человек, который уже не торопится никуда, кроме тех мест, где ещё можно почувствовать, что сердце не совсем окаменело. Ему было семьдесят четыре. Сухой, высокий, с серебристыми, почти белыми волосами, которые он по старой привычке зачёсывал назад.
Костюм тёмно-синий, сшитый на заказ ещё в те времена, когда слово пошив на заказ означало нечто большее, чем просто цену. Часы на запястье — не для того, чтобы узнавать время, а чтобы помнить, что оно ещё есть.
Рядом с ним шагала Лера. Двадцать два года. Светлые волосы до плеч, джинсовая куртка с искусственным мехом, кроссовки, в которых она обычно бегала на пары. В руках — бумажный стаканчик с какао, которое уже остыло. Она то и дело подносила его к губам, но не пила — просто грела пальцы.
Они шли по набережной в феврале. Снег почти сошёл, остался только грязный налёт по краям тротуара. Ветер с реки был колючий, но Виктор Павлович не поднимал воротник пальто — ему нравилось чувствовать этот холод. Он напоминал, что тело ещё живое.
— Тебе не холодно? — спросил он в третий раз за последние десять минут.
— Нормально, — улыбнулась Лера и слегка толкнула его плечом. — Ты же сам говорил: холод — это просто отсутствие тепла. Значит, я сейчас теплоноситель.
Он тихо хмыкнул. Это была их маленькая игра — она переиначивала его же старые фразы, делая их лёгкими и чуть насмешливыми. Ему это нравилось больше, чем он готов был признать.
Они направлялись в консерваторию. Виктор Павлович купил абонемент на весь сезон ещё в октябре, когда Лера только начала жить у него.
Тогда она сказала: — Я никогда не была на настоящем классическом концерте. Только в ютубе смотрела.
Он ответил: — Значит, пора исправлять.
И исправлял — много чего исправлял, методично, как человек, привыкший закрывать долги перед жизнью.
В фойе было тепло и многолюдно. Пожилые пары в хороших пальто, дамы с маленькими сумочками, мужчины с тростью или без, но почти все — с тем выражением лица, которое появляется у людей, когда они знают, что пришли по праву места.
И вдруг — Лера. Яркая куртка, белые кроссовки, телефон в руке, на котором она только что смотрела сторис подруги из клуба.
Взгляды легли на них почти сразу.
Сначала одна женщина лет шестидесяти пяти поправила очки и посмотрела поверх них — так смотрят на неправильно поставленную запятую в старом тексте.
Потом её спутник чуть повернул голову и задержал взгляд на руке Виктора Павловича, лежащей на пояснице Леры — не обнимающей, а просто направляющей. Потом ещё одна пара, потом третья. Взгляды были разные: кто-то осуждал молча, кто-то с брезгливостью, кто-то с любопытством, почти с медицинским интересом — а сколько же ей платят?
Лера почувствовала это раньше, чем Виктор Павлович. Она всегда чувствовала быстрее.
— Они сейчас решат, что я… продаюсь тебе, — шепнула она, наклонившись к его уху.
— Пусть решают, — ответил он спокойно. — Им же скучно.
— А тебе не скучно с ними в одном зале сидеть?
— Мне с тобой не скучно. А они… фон.
Она засмеялась — коротко, но искренне. И этот смех, кажется, резанул по ушам сильнее, чем любая фраза.
Они прошли в партер. Места были хорошие — восьмой ряд, чуть левее центра. Когда Лера села, задев локтем пожилую даму слева, та демонстративно отодвинулась. Виктор Павлович заметил это, но ничего не сказал. Просто положил ладонь на подлокотник между ними — как барьер.
Концерт начался. Рахманинов, третий концерт. Пианист был молодой, нервный, с тонкими пальцами и мокрыми от пота висками. Играл яростно, будто хотел доказать что-то не только залу, но и себе.
Лера слушала, чуть наклонив голову. Иногда её губы беззвучно повторяли мелодию — она не знала нот, но чувствовала ритм.
В антракте они вышли в фойе. Виктор Павлович взял два бокала шампанского. Лера сделала глоток и поморщилась:
— Слишком кислое.
— Это брют. Тебе больше нравится сладкое.
— Ага. А вообще Асти. Стыдно признаваться, да?
— Нисколько, — он улыбнулся уголком рта. — Я в твоём возрасте пил Советское полусладкое и считал, что это верх изысканности.
К ним подошла женщина — та самая, что сидела слева. Сухая, ухоженная, с ниткой жемчуга и взглядом, который мог бы заморозить воду в стакане.
— Виктор Павлович, — начала она тихо, но так, чтобы слышали стоящие рядом, — я знала вашу супругу. Прекрасная была женщина. Умная. Тонкая. Очень жаль, что вы с ней расстались. В вашем возрасте уже не разводятся без веских причин.
Он кивнул, не отводя взгляда.
— Да. Была.
Повисла пауза.
— А это… ваша внучка? — женщина чуть повернула голову к Лере.
Лера ответила раньше, чем он успел открыть рот.
— Нет. Я его любовница.
Сказала спокойно, почти весело. Как будто назвала свою профессию кому-то на вечеринке.
Женщина побледнела. Потом покраснела. Потом развернулась и ушла, держа спину так прямо, будто проглотила линейку.
Виктор Павлович посмотрел на Леру долго, внимательно.
— Зачем ты так?
— А что она хотела услышать? Что я твоя племянница? Секретарша? Благотворительный проект? — Лера пожала плечами. — Пусть лучше подавится правдой, чем будет пережёвывать удобную ложь.
Он молчал. Потом медленно поднял её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев — старомодно, торжественно.
— Ты храбрая, — сказал он тихо.
— Нет. Просто мне уже всё равно, что они думают. А тебе?
— Мне никогда не было не всё равно, — признался он. — Но сегодня… сегодня я впервые понял, что могу это пережить.
Они вернулись в зал.
Второе отделение прошло без слов. Только музыка. И её рука, лежащая на его ладони — маленькая, тёплая, с облупившимся розовым лаком на ногтях.
Когда они вышли на улицу, уже шёл мелкий снег. Лера подняла воротник куртки и вдруг сказала:
— Знаешь… я иногда думаю, что ты меня жалеешь. Что я для тебя — как котёнок под дождём. Подобрал, отогрел, теперь не можешь выгнать.
Виктор Павлович остановился. Посмотрел на неё сверху вниз — так, как смотрят на картину, которую ещё не до конца понял.
— Нет, Лера. Я тебя не жалею. Я тебя боюсь потерять. Это разные вещи.
Она молчала долго. Потом спросила почти шёпотом:
— А если я однажды уйду?
— Тогда я останусь с тем, что было. И это всё равно будет больше, чем у большинства людей за всю жизнь.
Снег падал на её ресницы. Она моргнула — и капля скатилась по щеке, будто слеза, хотя она не плакала.
— Пойдём домой, — сказала она. — Я хочу горячий шоколад. И чтобы ты читал мне вслух. Как в прошлый раз.
— Достоевского?
— Не-е. Что-нибудь лёгкое. Про любовь. Чтобы не думать.
Он улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему, широко.
— Про любовь почти никогда не бывает лёгкого. Но я попробую.
Они пошли по набережной обратно. Снег скрипел под ногами. Взгляды прохожих цеплялись за них ещё сильнее — теперь уже в темноте, при свете фонарей всё выглядело ещё контрастнее.
Старик в дорогом пальто и девчонка в дешёвой куртке. Слишком разные тени. Но они шли, держась за руки.
И это было единственное, что имело значение.
