Мама, мы с Катей разводимся. Я возвращаюсь к тебе!» — радостно сообщил сын. Но ответ матери его ошеломил….
Тамара Ивановна, женщина с прямой осанкой и взглядом, привыкшим оценивать и осуждать, помешивала варенье в старом медном тазу. Сладкий, густой аромат клубники наполнял кухню, но мысли её были далеки от летних заготовок. Она думала о плане, который вынашивала почти десять лет, — плане по извлечению её драгоценного, единственного сына Павла из трясины неудачного брака.
Катя. Даже имя это казалось ей пресным и бесцветным, как и его обладательница. Десять лет назад эта тихая девушка из провинциального городка появилась в жизни её Пашеньки, и с тех пор мир Тамары Ивановны накренился. Она видела в невестке не скромность, а хитрость; не наивность, а расчёт. Пашенька — золотой мальчик, выпускник МГИМО, восходящая звезда в международной компании, мужчина с обложки журнала. И эта… эта бухгалтерша с её немодными платьями и тихим голосом. Тамара Ивановна была уверена: Катя вцепилась в него как клещ, увидела билет в красивую московскую жизнь и не отпустила, пока не затащила в ЗАГС.
Она помнила их первую встречу. Павел привёл её знакомиться. Катя сидела на краешке стула в её идеальной гостиной, боясь пошевелиться. Она пролила чай на белоснежную скатерть, и её лицо залил густой, уродливый румянец. В тот момент Тамара Ивановна вынесла вердикт: не пара. Пустышка. Серая мышь, которая утянет её орла в свою мышиную норку.
И она оказалась права. После свадьбы Катя быстро сдулась. Оставила свою бухгалтерию, родила Мишеньку и осела дома. Разговоры с сыном превратились в унылый отчёт о проблемах. Сначала — о коликах и бессонных ночах. Потом — о вечной усталости Кати, её потухшем взгляде и растянутых футболках. Павел жаловался, и мать подливала масла в огонь. «Мужчине нужна муза, Пашенька, источник вдохновения. А что она тебе даёт? Запах кислого молока и жалобы? Ты достоин большего. Ты рождён для полёта, а она — гиря на твоих ногах».
А потом грянул настоящий гром. Когда Мише было три года, врачи диагностировали у него сложный порок сердца. Мир Кати сузился до больничных коридоров, графиков приёма лекарств и постоянного, животного страха за жизнь сына. Она исхудала, под глазами залегли тени. А Павел… Павел хотел праздника. Он приходил с работы, где заключал многомиллионные контракты и получал комплименты от начальства, в дом, пахнущий лекарствами и тревогой. Его встречала измученная жена, которая говорила только о новых анализах и консультациях с профессорами.
«Мам, я так больше не могу, — говорил он ей по телефону. — Я прихожу домой, а там лазарет. Она меня не видит, не слышит. В её вселенной есть только Миша и его сердце. А где в этой вселенной я?»
И Тамара Ивановна отвечала: «Я же говорила, сынок. Она тебя не ценит. Она тянет тебя на дно. Сильный мужчина не должен нести чужие генетические ошибки на своём горбу». Она была уверена в своей правоте. Внука было жаль, конечно, кровиночка. Но это была проблема Кати, её крест. А её сын должен был жить полной жизнью.
И вот в этот самый обычный июльский день, когда последняя банка с вареньем была закатана, телефон зазвонил. «Пашенька». Сердце сладко заныло. Сегодня. Она это чувствовала.
«Мама! Привет! Я тебя поздравляю! — голос сына в трубке звенел от неприкрытого, почти мальчишеского восторга. — Твоя мечта сбылась! Мы с Катей разводимся! Всё, вот и сказке конец! Я возвращаюсь к тебе!»
Тамара Ивановна замерла, вцепившись пальцами в столешницу. Вот он. Момент истины. Десять лет ожидания. Десять лет праведной борьбы за счастье сына. Она должна была закричать: «Наконец-то! Сынок, лети ко мне, я уже ставлю на стол твои любимые котлеты!». Она открыла рот, но из горла вырвался лишь хриплый, чужой звук.
«Разводишься?» — переспросила она, и в оглушительной тишине собственной кухни этот вопрос прозвучал как выстрел.
«Да! Ты не рада? — в голосе Павла проскользнуло удивление. — Мам, я свободен! Всё, чемодан почти собран. Буду у тебя через час. Жди».
«Постой, — остановила она его, сама не понимая, что делает. — А… а Миша?»
«А что Миша? — беззаботно, как о чём-то совершенно незначительном, бросил Павел. — С ней остаётся, само собой. Кому он нужен, больной? Это же постоянные проблемы, больницы. Я не готов положить свою жизнь на это. Алименты платить буду, как положено, не переживай. Я же не зверь».
«Не зверь», — эхом повторила она про себя. И в этот момент перед её глазами встала другая картина. Не залитая солнцем кухня, а тёмный, холодный коридор коммунальной квартиры двадцать пять лет назад. Ей тридцать, на руках пятилетний Пашенька. И её муж, красивый, статный, говорит ей почти те же слова: «Прости, Тома. Я полюбил другую. Она лёгкая, весёлая. А с тобой… вечные проблемы. Ты сильная, ты справишься». И уходит, закрыв за собой дверь, оставляя её одну с ребёнком, с разбитым сердцем и копейками в кошельке.
Она тогда думала, что умрёт. Что мир рухнул. Она вгрызалась в эту жизнь зубами, работала на трёх работах, недосыпала, недоедала, лишь бы у её Пашеньки всё было. Лучшая одежда, лучшие игрушки, репетиторы, институт. Она вложила в него всю себя без остатка, всю свою нерастраченную любовь, всю свою ненависть к предавшему её мужчине. Она растила идеального сына, который никогда не поступит так, как его отец. Она растила настоящего мужчину.
И сейчас этот «настоящий мужчина» радостным голосом сообщал ей, что бросает своего больного ребёнка. Что с лёгкостью перешагивает через женщину, которая отдала ему десять лет жизни. Он был не просто похож на отца. Он был его точной, усовершенствованной копией. Более циничной и эгоистичной.
Холод, ледяной, мертвенный, пополз по её венам. Она посмотрела на ровные ряды банок с вареньем. Символ её несостоявшейся победы.
«Нет, — сказала она в трубку твёрдо, и голос её звенел от внезапно нахлынувшей ярости и омерзения. — Ты ко мне не вернёшься».
На том конце воцарилась недоумённая тишина. «Мам? В смысле? Ты чего? — растерянно пробормотал Павел. — Мы же сто раз это обсуждали. Ты же сама мечтала…»
«Я мечтала, чтобы ты был счастлив, — перебила она, чеканя каждое слово. — Но я не растила из тебя подонка. Ты слышишь меня, Павел? Ты не бросишь своего сына. Ты вернёшься домой, встанешь перед женой на колени и будешь молить о прощении!»
«Да ты с ума сошла! — в голосе сына зазвучал металл. — Что она с тобой сделала? Приворожила? Я всё решил! У меня начинается новая жизнь! С новой женщиной! Да, мама, с нормальной, весёлой, здоровой женщиной, которая меня ценит!»
«Значит, эту новую жизнь ты будешь строить без меня и не в моём доме, — отрезала Тамара Ивановна. — Дверь моей квартиры для предателей закрыта. Запомни это».
Не дожидаясь ответа, она сбросила вызов. Руки тряслись. Она тяжело опустилась на табуретку. В голове шумело. Десять лет ненависти к Кате рассыпались в прах за одну минуту. Вся её жизнь, построенная на слепой любви к сыну, оказалась ложью. Она сама, своими руками, вырастила это чудовище.
Павел больше не звонил. Наверное, поехал к своей новой, «лёгкой» жизни. Тамара Ивановна решительно встала. Она быстро оделась, подошла к комоду, достала шкатулку, где хранила свои сбережения — всё, что откладывала на ремонт, на отпуск, на «чёрный день». Кажется, он настал. Она сгребла все пачки денег в сумку, прихватила пару банок варенья и вышла из квартиры, в которой прожила сорок лет и в которую теперь, казалось, больше никогда не сможет вернуться.
Она ехала к Кате и репетировала в голове речь. Что она скажет? «Здравствуй, Катя, я пришла отобрать у тебя мужа, но передумала, теперь я на твоей стороне»? Бред. Ноги сами несли её к дому, который она всегда считала вражеской территорией.
Дверь открыла Катя. Увидев на пороге свекровь, она вздрогнула. Лицо бледное, опухшее от слёз. В глазах — смесь боли и ненависти. Она приготовилась к худшему — к злорадству, к победным речам.
«Что вам ещё нужно? — глухо спросила она. — Можете праздновать. Ваша мечта сбылась».
Тамара Ивановна вошла, не разуваясь, поставила тяжёлую сумку на пол. Она посмотрела в измученное лицо девушки, которую никогда не пыталась понять, и почувствовала, как её собственное сердце сжимается от стыда.
«Катя… прости меня, — выдохнула она. — Я такая дура была».
Катя смотрела на неё, широко раскрыв глаза, не в силах поверить.
«Он позвонил мне, — продолжала Тамара Ивановна, с трудом подбирая слова. — Радостный такой… Сказал, что бросает вас. Тебя и Мишу. Сказал — кому нужен больной ребёнок… Он… он точная копия своего отца. Такой же предатель. А я… я столько лет тебя изводила, вместо того чтобы увидеть, какая ты… какая ты хорошая. Я приехала помочь. Если позволишь, конечно. Деньги привезла. И с Мишей посижу, чтобы ты могла хоть немного выдохнуть. Не гони меня, Катя. Пожалуйста».
Она смотрела на невестку умоляюще, и по её щекам впервые за много лет катились слёзы не жалости к себе, а горького, запоздалого раскаяния.
Катя молчала, а потом её худенькие плечи затряслись. Она сползла по стенке на пол и зарыдала — громко, отчаянно, как ребёнок. Тамара Ивановна, неуклюже кряхтя, опустилась рядом с ней на колени и обняла. И две женщины, которых один мужчина сначала связал, а потом разорвал, сидели на полу в прихожей и плакали. Одна — от горя и предательства, другая — от стыда и прозрения.
Через неделю явился Павел. Он был зол, самоуверен и явно пришёл не мириться. Он застал идиллию: мать читала Мише книжку, а Катя на кухне готовила сырники. В доме пахло ванилью и уютом, а не лекарствами.
«Ну-ну, семейная встреча, — язвительно протянул он. — Мама, я тебя не узнаю. Ты же говорила, что её кастрюли пахнут отчаянием».
«Запах зависит от того, кто стоит у плиты, сынок, — спокойно ответила Тамара Ивановна. — Ты что-то хотел?»
«Да. Сообщить, что я подал на развод и на раздел имущества, — с вызовом бросил он. — Квартира куплена в браке. Половина моя. Можете искать себе однушку на окраине».
Катя смертельно побледнела. А Тамара Ивановна медленно закрыла книгу.
«Ты ничего не получишь, — сказала она тихо и веско. — Потому что на первый взнос по ипотеке деньги давала я. С продажи дедушкиной дачи. И у меня, в отличие от тебя, есть все документы и расписки, заверенные нотариусом. Мы докажем в суде, что большая часть квартиры — это мой дар внуку. А с учётом того, что ты бросаешь больного ребёнка и уклоняешься от его содержания, судья вряд ли посмотрит в твою сторону. Так что на окраину придётся переехать тебе».
Она нагло, беззастенчиво лгала. Деньги были, но никаких расписок не существовало. Но Павел об этом не знал. Он привык, что мать — это гранитная стена, которая всегда за его спиной. А теперь эта стена выросла прямо перед ним.
«Ты… ты меня предала! Собственного сына!» — закричал он, поняв, что проиграл.
«Нет, Павел. Это ты предал всех нас. Уходи», — сказала она, и в её голосе не было ни капли сожаления.
Он ушёл. Их жизнь стала налаживаться. Тамара Ивановна, верная своему слову, продала свою огромную сталинскую «трёшку». Она погасила остаток ипотеки за квартиру Кати и Миши, а на оставшиеся деньги купила себе маленькую, но уютную квартирку в соседнем доме.
Их дни обрели новый ритм. Утром Тамара Ивановна вела Мишу на процедуры или просто гулять в парк. Катя, освобождённая от части забот, смогла найти удалённую работу и снова почувствовала себя не только матерью, но и специалистом. Вечером они ужинали все вместе. Тамара Ивановна учила Катю печь свои фирменные пироги, а Катя показывала ей, как пользоваться интернетом, чтобы оплачивать счета. Они стали подругами.
Миша, окружённый двойной порцией любви и спокойствия, расцвёл. Врачи на очередном осмотре удивлённо качали головами, говоря о невероятной положительной динамике.
Павел появлялся ещё пару раз. Уже без гонора, жалкий, потрёпанный. Его «лёгкая и весёлая» пассия оказалась требовательной и дорогой в содержании. Он пытался давить на жалость.
«Мам, ну я же твой сын. Кать, давай попробуем снова, ради Миши…»
Но его не слышали. Тамара Ивановна однажды выставила ему счёт: «Вот чеки из аптек за полгода. Вот счёт за консультацию профессора. Вот стоимость реабилитационного курса. Когда ты начнёшь вести себя как отец и оплатишь хотя бы половину, тогда и поговорим о «ради Миши». А пока — до свидания».
Однажды вечером, когда Миша уже спал, они сидели на кухне и пили чай с клубничным вареньем.
«Знаете, Тамара Ивановна, — сказала Катя, улыбаясь. — А я вас боялась до чёртиков. Думала, вы классическая злая свекровь из анекдотов».
«Так и было, дочка, — вздохнула Тамара Ивановна. — Я была злой и слепой дурой. Я так боялась потерять сына, что сама вырастила из него человека, которого не за что уважать. И знаешь… я ведь не только его потеряла. Я потеряла десять лет, за которые могла бы иметь прекрасную дочь и обожаемого внука. Спасибо тебе, что дала мне второй шанс».
Она протянула свою морщинистую руку и накрыла ладонь Кати. В этом простом прикосновении было больше тепла и родства, чем во всех её предыдущих попытках построить для сына идеальную жизнь. Она проиграла битву за сына, но выиграла войну за право иметь настоящую семью.
