— Мне плевать, что ты после операции. Я тебе не сиделка, — процедил Виктор, застегивая куртку. — У меня рыбалка с мужиками запланирована.
— Витя, мне даже до туалета тяжело дойти… — Марина прижала ладонь к свежему шву.
— Вот и ползи потихоньку. Или горшок купи, — он хлопнул дверью.
Марина смотрела на захлопнувшуюся дверь и не могла поверить. Двадцать три года прожили. Она — учительница начальных классов, он — мастер на заводе. Обычная семья, обычная жизнь. Только вот муж оказался не обычным, а редкостным подлецом.
Операция была плановая — удаляли кисту. Ничего страшного, говорили врачи. Через неделю побежишь. Но первые дни — постельный режим, никаких нагрузок. Виктор обещал взять отпуск, помочь. Даже цветы принес в больницу — первый раз за пять лет.
— Маринка, ты же боец, справишься, — улыбался он тогда.
А сегодня утром проснулась от его криков:
— Где мои спиннинги? Ты опять все переставила!
Марина попыталась встать, но острая боль пронзила живот. Дотянулась до телефона, набрала дочери.
— Алло, Лен, это мама…
— Мам, я на работе, потом перезвоню! — короткие гудки.
Сын в другом городе. Подруги на дачах — майские праздники же. Соседка Валентина Петровна уехала к внукам. Марина осталась одна в пустой квартире с болью и обидой, которая жгла сильнее свежих швов.
К вечеру температура поднялась до 38. Таблетки на тумбочке закончились, а до кухни, где аптечка, было метров десять. Десять метров ада. Марина сползла с кровати, опираясь на стену. Каждый шаг отдавался в животе тупой болью. На кухне схватилась за стол, ноги подкашивались.
Виктор вернулся через три дня. Пьяный, довольный, с рыбой.
— Марин, смотри какого сома поймал! — гордо тряс он полиэтиленовым пакетом. — Ты чего на полу?
Марина лежала возле дивана. Третий день пыталась выжить в собственной квартире. Ела сухари, которые нашла в буфете. Пила воду из бутылки, что стояла у кровати. До туалета доползала на четвереньках.
— Помоги встать, — прошептала она.
— Ты что, совсем раскисла? Вставай давай, не прикидывайся, — Виктор прошел на кухню. — Есть хочу, как волк. Приготовь что-нибудь.
Марина подтянулась на руках, села. В глазах потемнело, но она улыбнулась:
— Конечно, дорогой. Сейчас приготовлю.
Она доползла до кухни, достала сковородку. Виктор уже храпел на диване — устал, бедный, рыбу ловить. Марина взяла его любимый спиннинг за три тысячи, тот самый, которым сома поймал. Переломила об колено. Хруст был такой приятный. Потом второй. Третий.
— Ты что творишь, дура! — Виктор вскочил.
— Готовлю ужин, дорогой. Из твоих спиннингов. Вкусно будет.
Он замахнулся, но Марина подняла сковородку:
— Тронь — убь..ю. И не посмотрю, что швы разойдутся.
В её глазах была такая решимость, что Виктор попятился.
— Ты… ты больная!
— Да, больная. После операции. Которую ты проигнорировал ради рыбалки.
Марина набрала номер:
— Алло, Сережа? Сынок, это мама. Приезжай срочно, заберешь меня. Да, насовсем. Бросаю всё тут.
Виктор стоял посреди кухни, разинув рот. А Марина, опираясь на стену, пошла собирать вещи. Каждый шаг давался с трудом, но она улыбалась. Впервые за три дня ей стало легче. Не физически — морально.
Через два часа приехал Сергей. Увидел мать — бледную, измученную, еле стоящую на ногах — и молча обнял.
— Мам, почему не позвонила сразу?
— Думала, справлюсь. Думала, он одумается.
Виктор сидел на кухне, обложенный сломанными спиннингами:
— Марин, ты куда? Не дури! Я же… я не думал, что тебе так плохо…
— А надо было думать, — Сергей взял мамину сумку. — Двадцать три года она о тебе думала. Стирала, готовила, терпела твои пьянки. А ты даже воды больной женщине не принес.
Марина обернулась в дверях:
— Рыба в холодильнике протухнет. Но ты справишься — ты же мужик. А я тебе не сиделка.
Хлопнула дверь. Виктор остался один в пустой квартире, где еще пахло лекарствами и болью. На столе лежала записка, которую Марина написала в первый день, когда поняла, что помощи не дождется:
«Если найдешь меня мер..твой — знай, это ты уб..ил. Не ножом, не ядом. Равнодушием. Это страшнее любого оружия.»
Виктор скомкал записку, но слова уже въелись в память. Сел на пол посреди кухни, обложенный дорогими спиннингами, которые теперь годились только на растопку. И впервые за много лет заплакал. Но было поздно.
Марина больше не вернулась. Через месяц пришли документы на развод. Виктор не стал сопротивляться — какой смысл? Квартиру продали, поделили пополам. Он снял однушку на окраине, где по вечерам пил водку и вспоминал, как Марина приносила ему чай прямо к телевизору. Как гладила рубашки. Как встречала с работы.
А Марина? Она выздоровела. Устроилась в школу в городе, где жил сын. Встретила мужчину — простого, немногословного электрика Павла, который принес ей воды, когда она присела на лавочку во дворе. Просто принес воды незнакомой женщине, потому что увидел — ей плохо.
Они поженились через год. Тихо, без пышных торжеств. Павел оказался из тех мужчин, что не говорят красивых слов, зато молча делают. Когда у Марины заболела спина, он без просьб купил ортопедический матрас. Когда простыла — варил куриный бульон.
Виктор узнал о её замужестве от общих знакомых. Напился, поехал в тот город. Стоял под окнами, видел, как Павел ведет её под руку, как открывает перед ней дверь машины, как несет её сумку.
— Эй, Маринка! — крикнул он. — Вернись! Я все понял!
Марина обернулась. Посмотрела на него — небритого, опухшего, жалкого. И прошла мимо. Даже не ускорив шаг. Просто прошла, как мимо пустого места.
Потому что иногда прощение — это не благородство. Это глупость. А она больше не была глупой. Она была женщиной, которая знала себе цену. И эта цена была явно выше трех дней ада и сломанных спиннингов.
