«Я пришла домой раньше — и узнала, что у предательства есть родственное лицо и супружеские трусы»
«Когда сестра полезла в твою постель, муж — в оправдания, а ты осталась разгребать чужое дерьмо»
— Как ты вообще могла это сделать… Слова закончились, я смотрела на сестру и думала о том, что вообще принято говорить в таких ситуациях. Может, вещами швыряться, не знаю…
— Света, родная моя, золотце…
Марина взяла меня за плечи своими горячими, пахнущими новым кремом для рук ладонями, и я почувствовала, как от сестры исходит запах моих же духов, тех, что Толя подарил на прошлый день рождения.
— Ты же понимаешь, мы с Толиком… Это все так нелепо вышло, так глупо. Прости нас! Мы же не хотели, оно само как-то… Ты же знаешь, как бывает, искра, и все, пожар, ничего не соображаешь…
Я смотрела на ее лицо, моложавое, с этими вечными ямочками на щеках, которые в детстве все тетки называли «поцелуями ангела», и думала о том, что вот сейчас, в эту секунду, пока она тараторит свои оправдания, перемешанные с мольбами, в спальне Толя, наверное, натягивает свои дурацкие семейные трусы в полосочку и ищет носки.
Один обязательно закатился под кровать, это закон нашей квартиры, действующий уже пятнадцать лет.
— Маринка, — сказала я наконец, и она вздрогнула от неожиданности, видимо, уже не надеялась услышать мой голос, — а помнишь, как мама учила нас в детстве делиться? Яблоко пополам, конфета, купленная на последние деньги, кукла — день у тебя, день у меня?
Она закивала с такой готовностью, с такой надеждой в глазах, что мне стало почти жаль.
— Так вот, дорогая моя сестренка, мужьями не делятся. Это тебе не яблоко.
Странное дело, я не кричала, не плакала, не била посуду. Просто стояла посреди кухни в строгом костюме, в котором хожу на работу, (Толя называл его «твоя броня от соблазнов»). Смотрела на кофейную гущу в своей любимой чашке и чувствовала себя героиней дурацкого анекдота.
Знаете, из тех, что начинаются словами «приходит муж домой, а там жена с любовником»?
Только у меня вышло изящнее, пришла жена домой раньше времени (спасибо отмененному педсовету), а там муж с ее родной сестрой. И не где-нибудь, а в супружеской, под пледом, который свекровь связала нам на годовщину. Он мне никогда не нравился, а теперь, пожалуй, вовсе придется выбросить.
Кстати, о свекрови.
Татьяна Викторовна — это отдельная песня в моей симфонии семейного счастья. Семьдесят восемь лет, сто двадцать килограммов живого веса, букет болячек от диабета до начинающейся деменции, а характер…
Шесть лет назад она переехала к нам после инсульта. И все это время я кручусь между работой, домом и ее бесконечными «Светочка, водички», «Светочка, спинку почеши», «Светочка, а что это за шум, опять этот твой пылесос?»
В тот день, когда я застала голубков, Татьяна Викторовна как раз устроила мне утренний концерт.
Проснулась в пять утра и начала звать, не криком, нет, она освоила особую интонацию полустона-полуплача, от которой хочется либо немедленно броситься на помощь, либо заткнуть уши подушкой и умереть.
— Све-е-еточка-а-а… Све-е-етик мой…
Я вскочила, как солдат по тревоге. Толя даже не пошевелился, у него удивительный талант не слышать свою мать. Ровно до того момента, пока она не начинает звать его по имени.
— Иду, Татьяна Викторовна, иду!
Она сидела на кровати, растрепанная, как одуванчик после грозы, и держалась за сердце с таким драматизмом, что позавидовала бы примадонна Большого театра.
— Умираю, Светочка. Чувствую, конец близок.
Я проверила пульс (ровный), давление (как всегда, слегка повышенное), дала таблетки, воды, подоткнула одеяло.
— Вы еще нас всех переживете, — сказала я.
— Ты добрая, Светочка, — вдруг сказала она, схватив меня за руку своими пухлыми пальцами. — Но глупая. Толька мой… Он не стоит твоей доброты. Запомни, не стоит.
Тогда я решила, что это деменция прогрессирует. Теперь думаю, может, она что-то знала? Слышала? Татьяна Викторовна вообще была как радар, улавливала все колебания в семейной атмосфере, хотя из своей комнаты выбиралась только до туалета и обратно.
После того памятного утра я помчалась на работу. Я преподаю литературу в педагогическом колледже. Да, я из тех романтиков, которые до сих пор верят, что могут научить восемнадцатилетних любви к чтению.
Потом был этот отмененный педсовет, и я вернулась раньше времени. Аж на два часа.
Ключ в замке повернулся беззвучно, Толя, наконец-то, смазал его на прошлой неделе после моих многомесячных просьб.
В прихожей стояли Маринкины шпильки, красные, дерзкие, убийственной высоты. Я еще подумала, надо же, заскочила проведать Татьяну Викторовну, какая заботливая сестренка.
А потом я услышала. Не стоны, нет, а смех. Узнаваемый из тысячи. Тот особенный, низкий, горловой смех Марины, который она включала для мужчин, как фонарик в темноте. И голос Толи, довольный, расслабленный, какой бывает у него только после… Ну, вы понимаете.
Дальше все как в тумане. Я помню, как толкнула дверь спальни. Помню выражение Толиного лица, он смотрел на меня, как кролик на удава, и почему-то пытался натянуть на себя плед, хотя было уже поздно что-либо прикрывать.
Марина повела себя иначе, просто села на кровати с видом оскорбленной невинности и заявила:
— Света, это не то, что ты думаешь!
Гениальная фраза, правда? Из всех возможных вариантов — именно эта, заезженная до дыр, как старая пластинка.
Я развернулась и вышла. Просто вышла, тихо, аккуратно прикрыв за собой дверь. Зашла к Татьяне Викторовне, она спала, похрапывая, как маленький паровозик. Постояла, посмотрела на ее лицо, в морщинах, но все еще сохранившее следы былой красоты.
Толя унаследовал от нее правильные черты и эти серо-зеленые глаза, которые когда-то свели меня с ума.
Потом собрала сумку, механически, как робот, белье, документы, зарядку для телефона, книгу (так и не дочитанная за пять лет), зубную щетку. Вышла из квартиры, спустилась вниз, села в машину и поехала.
Куда? Да какая разница.
Остановилась у первой попавшейся гостиницы, унылое старое здание с гордым названием «Турист». Номер оказался таким же унылым, коричневые обои, оранжевые занавески, запах нафталина и чужих жизней.
К вечеру я вдруг подумала о Татьяне Викторовне. Кто даст ей вечерние лекарства? Кто проверит сахар? Кто поможет дойти до туалета, если Толя, как обычно, заткнет уши берушами и будет спать как убитый?
Это была подлость с моей стороны, оставить ее одну. Она-то в чем виновата? В том, что родила сына-кобеля?
Утром я вернулась. Не насовсем, просто проведать, убедиться, что старуха жива. У подъезда стояла скорая. Сердце ухнуло вниз. Я бросилась в квартиру, дверь была распахнута, в прихожей топтались врачи.
— Родственница? — спросил молодой фельдшер.
— Невестка.
— Падение, — объяснил он. — Пыталась сама дойти до туалета ночью. Перелом шейки бедра. Везем в больницу. Документы найдите, паспорт, полис, бабушка не помнит, где они.
Татьяну Викторовну выносили на носилках. Она была в сознании, но какая-то… отсутствующая, словно смотрела внутрь себя. Увидев меня, вдруг оживилась:
— Светочка! Ты вернулась!
— Я с вами поеду, — сказала я.
— Не надо, деточка. Ты домой иди. Там… Там прибрать надо.
В больнице выяснилось, что операция невозможна, сердце не выдержит. Татьяна Викторовна это известие приняла философски.
— Значит, помирать пора. Светочка, поди сюда.
Я подошла. Она взяла меня за руку, хватка была неожиданно крепкой.
— Квартира… тебе завещана моя. И все накопления тоже. Давно еще сделала. Не говорила раньше времени. А теперь пора… Никому ничего не отдавай, это моя воля. И еще… — она притянула меня ближе. — Прости дурака моего. И сестру свою прости. Они не плохие, просто слабые. А ты сильная, Светочка. Ты выстоишь.
— Татьяна Викторовна…
— Все, иди. И не вздумай плакать. Я пожила — и хватит.
Татьяна Викторовна умерла через три дня. Тихо, во сне. Толя рыдал на похоронах, как ребенок. Марина стояла рядом с ним, уже официально, без стыда. Я наблюдала за ними со стороны и думала о том, что Татьяна Викторовна была права, они не плохие, просто слабые.
А потом огласили завещание и я поняла, что мы со свекровью ошибались. Сил на дележку имущества у них хоть отбавляй у обоих. Уже третий суд пытаются опротестовать завещание. А вдруг смогут, и что тогда…
