Подними. Сейчас же подними и надень обратно.
Голос Димы был таким спокойным, будто он просил передать соль. Кольцо лежало на кафельном полу кухни, и солнечный луч играл на его гранях. Красиво. Почти издевательски красиво.
— Не подниму.
Я сама удивилась, как твёрдо это прозвучало.
Семь лет назад я влюбилась в его руки. Дима работал реставратором мебели — большие ладони с въевшимся в кожу лаком, мозоли на пальцах, запах древесной стружки. Он восстанавливал старые комоды и буфеты, а я смотрела, как он это делает, и думала: вот человек, который умеет чинить сломанное.
Мама тогда сказала:
— Лерочка, он же без образования. Руками работает.
— Золотыми руками, — ответила я.
Свадьбу сыграли через полгода. Скромную, на сорок человек, в кафе у речного вокзала. Дима сам сделал нам кровать — из ясеня, с резными спинками. Я засыпала, водя пальцем по завиткам узора, и думала, что мне повезло.
Первый звоночек прозвенел через год.
— Лер, а почему посуда в раковине?
Я только вернулась с работы. Ноги гудели — восемь часов на ногах в аптеке, бабушки с рецептами, истерики из-за отсутствия корвалола.
— Потому что я ушла в семь утра и вернулась в восемь вечера.
— Я тоже работаю.
— Ты работаешь дома, Дим.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то непристойное. Потом молча встал и ушёл в мастерскую. Посуду я помыла сама. И в тот вечер, и в следующий, и через неделю.
Дима никогда не повышал голос. В этом был весь ужас.
— Рубашка не глажена.
— Суп пересолен.
— Пол грязный.
Констатация фактов. Без крика, без претензий. Просто — факт. А я должна была этот факт исправить. Извиниться. Сделать лучше.
Мама приезжала в гости и умилялась:
— Какой Дима спокойный! Не то что отец твой, царствие небесное. Тот орал на всю квартиру.
Я кивала. Папа орал — да. Но после его криков мы мирились, обнимались, он тащил маму танцевать под Пугачёву. А после Диминого молчания хотелось провалиться сквозь землю.
На пятый год брака я перестала узнавать себя в зеркале.
Серое лицо. Тусклые волосы, собранные в хвост. Тёмные круги под глазами — подруга спросила, не болею ли я.
— Просто устала, — сказала я.
Это была неправда. Я не уставала — я исчезала. По кусочку, по капле. Каждый день отдавала что-то: сначала — желание спорить, потом — желание выходить куда-то кроме работы, потом — желание вообще.
Дима этого не замечал. Или замечал, но его устраивало.
В тот вечер я пришла домой позже обычного. Задержалась в аптеке — привезли новую поставку, надо было всё оприходовать.
На кухонном столе лежала записка. Почерк Димы — ровный, почти каллиграфический:
«Ужин в холодильнике не нашёл. Буду работать допоздна».
Ужин. Он ждал ужин.
Я открыла холодильник. Там были продукты — я закупилась в воскресенье. Мясо, овощи, сыр. Всё, из чего можно приготовить еду. Но готовить должна была я.
Всегда — я.
Дима вышел из мастерской в одиннадцать. Я сидела за пустым столом и смотрела в стену.
— Что-то случилось?
— Почему ты не приготовил себе ужин?
Он моргнул. Как будто я спросила что-то нелепое — почему небо синее, почему вода мокрая.
— Лера, ты же знаешь, я работаю. Устаю.
— А я не устаю?
— Ты работаешь в аптеке. Это не то же самое.
Что-то щёлкнуло у меня внутри. Тихо, почти неслышно. Как ломается тонкая веточка под снегом.
— Не то же самое, — повторила я. — Восемь часов на ногах — это не то же самое?
— Лера, не начинай.
— А что будет, если начну?
Он вздохнул. Устало, снисходительно — как взрослый с глупым ребёнком.
— Будет скандал на пустом месте. Я не хочу скандалить. Я хочу нормальную семью.
Нормальную семью. Где жена — обслуживающий персонал с интимными обязанностями. Где муж — барин, уставший от своих великих трудов.
Я засмеялась. Впервые за несколько месяцев — громко, искренне.
— Чего смешного?
— Нормальную семью. Дим, у нас нет семьи.
Кольцо снялось легко. Оно вообще всегда сидело свободно — я похудела за эти годы, хотя не стремилась.
— Я не твоя служанка, — сказала я. И швырнула его на пол.
Звон металла о кафель — резкий, окончательный.
Дима не изменился в лице. Всё такой же спокойный, всё такой же уверенный.
— Подними. Сейчас же подними и надень обратно.
— Не подниму.
Пауза. Он смотрел на меня, я — на него. Впервые за семь лет мы видели друг друга.
— Лера, — голос стал чуть твёрже, — ты понимаешь, что делаешь?
— Наконец-то — да.
Я ушла той же ночью. С одной сумкой — документы, телефон, кошелёк. Остальное — потом.
Подруга открыла дверь в два часа ночи, заспанная, в растянутой футболке.
— Лерка? Что случилось?
— Можно я у тебя поживу?
Она посторонилась. Ни одного вопроса — потом, всё потом.
Через неделю Дима прислал сообщение: «Кольцо всё ещё на полу. Когда вернёшься — поднимешь».
Я прочитала и удалила.
Он так и не понял. Ни тогда, ни позже. На разводе сидел с лицом оскорблённого праведника — как же так, он ведь не пил, не бил, не гулял.
Судья спросила меня:
— Вы уверены, что примирение невозможно?
— Абсолютно.
Год спустя я встретила Диму в супермаркете. Он толкал тележку с пельменями и сосисками. Рубашка измятая, щетина недельная.
Наши глаза встретились.
— Лера…
Я прошла мимо.
За спиной услышала:
— Ты всё равно вернёшься.
Я обернулась и улыбнулась. Впервые за этот год — ему.
— Знаешь, Дим, кольцо всё ещё на полу?
Он не ответил.
Иногда служанки увольняются. Без предупреждения, без выходного пособия. Просто уходят — и барин остаётся один в своём большом доме, где никто больше не помоет посуду, не погладит рубашку, не приготовит ужин.
И это — не трагедия.
Это — справедливость.
