Все знали, что Юля скоро умрёт. И она тоже знала. Поэтому и мучила всех: родителей, сестру, врачей… Не специально мучила, просто не могла иначе – хотела успеть получить от жизни как можно больше, боялась что-то упустить.
Лена любила сестру. С самого рождения Лена знала, что Юля болеет. Постоянный кашель, госпитализации, специальное питание…
-Когда я вырасту, стану врачом и вылечу Юлю! – говорила Лена, когда была маленькой.
Юля всегда просила собаку, но родители не разрешали ей её завести – аллергены, бактерии, грибки… Всё это было нельзя Юле. Поэтому сестры часто, когда выходили гулять, пристраивались за кем-то с собакой и притворились, будто это их пёс.
В тот раз они сначала увидели пуделя, а потом уже Рому. Правда, тогда они ещё не знали, что его зовут именно так. Юле тогда было семнадцать, а Лене пятнадцать. Пудель понравился им, и сначала они назвали его Геральд, а потом подслушали и настоящее имя – Эмбер. Это была девочка, а не мальчик.
Роме было шестнадцать. У него была длинная чёлка, закрывающая глаза, и выступающая вперёд нижняя челюсть, из-за чего он выглядел немного странно.
-Мы только недавно сюда с папой переехали, – сообщил он. – Я пойду в тридцатую школу, а вы в какую?
Сёстры тоже учились в тридцатой и посчитали это знаком. Знаком, что Рома может стать третьим в их компании, ведь у него есть собака. И они стали дружить.
-Мне не нравится эта булочка, сбегай, купи другую, – говорила Юля Лене, и та бежала покупать другую булочку.
-Если ты немедленно не прекратишь петь, меня стошнит! – говорила Юля, и Лена прекращала петь.
-Уйди. Мне не нравится твой запах.
И Лена уходила.
-Почему ты разрешаешь ей издеваться над собой? – спросил однажды Рома, когда Юля ушла в уборную – не хотела, чтобы он видел, как у неё отходит мокрота. Чужим о болезни Юли они не говорили. Но был ли Рома чужим? Лене нравилось, как он смеётся, нравилась ямочка у него на щеке и то, как он прямо смотрит в глаза.
-У Юли сложный характер, – уклончиво ответила Лена. – Но я её всё равно люблю.
Всё чаще Лене хотелось остаться с Ромой наедине, без Юли. Она жалела, что они будут учиться в разных классах, да и до осени было далеко. Осенью Рома и так бы узнал, что Юля болеет, потому что она была на домашнем обучении. Поэтому Лена решила не говорить ему об этом. О чём потом сильно пожалела.
Всё шло по заведённому порядку: Юля решала, куда они пойдут гулять, как долго и о чём говорить. Она отпускала язвительные комментарии, а Рома только удивлённо поднимал брови и усмехался, будто это была какая-то забавная, непонятная ему игра. Его невозмутимость действовала на Юлю как красная тряпка на быка, и она старалась ещё больше, пытаясь вывести его, задеть. Но Рома оставался невозмутимым. И Лена видела, как в сестре что-то меняется. Юля стала меньше командовать в его присутствии. Её приказы «Лена, сбегай!» или «Лена, заткнись!» теперь чаще звучали, когда они оставались одни. А с Ромой… С Ромой Юля начала спорить. Не приказывать, а именно спорить – о музыке, о фильмах, о смысле жизни. Говорила запальчиво, глаза горели лихорадочным блеском. И смеялась. Смеялась так громко и заразительно, что Лена забывала дышать. Она никогда не слышала, чтобы сестра так смеялась.
-Он странный. Не такой, как все, – сказала однажды Юля.
-Кто? Рома? – переспросила Лена, хотя прекрасно знала, о ком речь.
-Да, – ответила Юля и замолчала.
Это было непривычно – сестра никогда за словом в карман не лезла, а тут молчит. Лена тоже промолчала, чувствуя, как в груди зашевелилось что-то холодное и тяжёлое. Ревность? Нет, сложнее. Предчувствие.
Знаки стали множиться. Юля начала спрашивать у Лены:
-Как думаешь, Роме понравится эта кофта?
Или:
-Ты помнишь, что он говорил про тот сериал?
Она смеялась его шуткам, запоминала, что он любит вишнёвый сок, продолжала спорить с ним, но позволяла выиграть при этом.
А потом был день на даче у Ромы. Его отец уехал в командировку, и они втроём гостили там весь день. Бегали по саду, играли с Эмбер, жарили сосиски. Юля светилась. Она выглядела почти здоровой – румяной, быстрой. И когда Рома, пытаясь починить скрипящие качели, испачкал щеку машинным маслом, она взяла салфетку и, смеясь, вытерла ему щеку.
-Грязнуля, – сказала она, и в её голосе прозвучала такая нежность, от которой у Лены похолодели пальцы.
Лена отвернулась, делая вид, что очень внимательно рассматривает узор на коре яблони. Внутри всё переворачивалось. Она не могла ошибаться, потому что испытывала к Роме такую же нежность.
Вечером они ехали на электричке обратно в город. Юля, уставшая, дремала, прислонившись к стеклу. Рома и Лена сидели напротив. Он смотрел в окно на мелькающие огни, а она смотрела на него и думала: «Он мой. Моя первая тайна, моя первая надежда. Это несправедливо, если он достанется ей».
И вдруг Рома тихо сказал, глядя куда-то в темноту:
-Юля… Она удивительная. Как вспышка. Я никогда такой не встречал.
В его голосе слышалась не просто симпатия. В нём было очарование. Восторг. Почти благоговение.
Лена не ответила. Она просто кивнула, сжав руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она любила его. И Юля любила его. А он, кажется, влюбился в Юлю. И самое невыносимое было то, что Лена не могла её ненавидеть. Не могла злиться. Юля цеплялась за это чувство, как за соломинку. И как можно было отнять у неё эту соломинку?
Когда они вышли на своей станции, сёстры предложили проводить Рому до дома. На самом деле, они просто хотели узнать, где он живёт. Когда они, наконец, остались одни, Юля, спросила:
-О чём вы там шептались в электричке?
-Ни о чём, – тут же ответила Лена. – Так, просто.
Та Юля, которая была в прошлом, заставила бы её ответить. Но эта Юля промолчала – взяла Лену на руку и пошла с ней рядом. Так, они и шли: молча, держась за руки – две сестры, разделённые внезапно выросшей между ними бездной.
Решение притвориться больной пришло к Лене не как порыв жертвенности, а как единственный способ выжить. Смотреть на их зарождающееся счастье было невыносимо. Она нагрела градусник и надышалась перца, чтобы чихать. Мама, измученная болезнью Юли, кивнула рассеянно: «Отдыхай, Леночка». Папа потрепал по волосам.
-Не скучай, – бросила Юля, уже надевая кроссовки. – Принесу тебе какое-нибудь пирожное. Если не забуду.
Дверь захлопнулась. Лена подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Через несколько минут увидела, как они выходят из подъезда. Рома что-то говорил, а Юля смеялась, запрокинув голову. Она взяла его под руку. Легко, естественно, как будто делала это всегда. Они не оглянулись ни разу.
Так началось лето одиночества.
Ревность сжигала Лену изнутри. Она представляла, о чём они говорят, где сидят, размышляла, коснулся ли он её руки. Смотрела на их общие фотографии в сториз и плакала. Потом пришла злость – на Юлю за её слепой эгоизм, на Рому за то, что он не понял, не увидел, не спросил: «А где же Лена?». Потом злость сменилась апатией.
-Мама, можно я к бабушке в деревню поеду? – спросила она однажды.
-Ага, а Юле кто помогать будет? В конце лета все вместе съездим.
Лене хотелось исчезнуть. Испариться и не видеть этого румянца на щеках сестры, этой загадочной улыбки.
Однажды она вернулась позже обычного, села на краешек кровати и сказала:
-Ленка… Мы с Ромой… Ну, вообще-то, мы встречаемся.
Она произнесла это с вызовом, глядя Лене прямо в глаза. Лена сделала над собой нечеловеческое усилие и улыбнулась. Самая фальшивая улыбка в её жизни.
-Правда? Здорово. Я рада за тебя.
Юля изучающе смотрела на неё секунду, две. Потом её лицо расплылось в сияющей, благодарной улыбке. Она вдруг обняла Лену, прижалась щекой к её плечу.
-Спасибо. Ты у меня лучшая. Я так счастлива, ты не представляешь!
Лена сидела, не двигаясь, боясь расплакаться или закричать. Лучшая. Да. Она всегда была для Юли лучшей сестрой, лучшей сиделкой, лучшей жертвой. А теперь стала лучшей союзницей в её первой любви.
Остаток лета уплыл, как дым. Юля пыталась прожить в каждую минуту сразу две: она уходила с утра и возвращалась затемно, иногда с приступом кашля, иногда с сияющими глазами. Рассказывала Лене отрывочно, взахлёб: как они ездили на другой конец города за странным мороженым, как Рома учил её бросать камешки «блинчиком», как они с Эмбер бегали за футбольным мячом. Лена слушала, кивала, задавала вопросы, чувствуя, как всё больше сгорает внутри.
Однажды, когда Юля, смеясь, пыталась описать, как Рома упал в лужу, пытаясь поймать слетевший с Эмбер поводок, Лена не выдержала. Вопрос, который жил в ней с самого начала, вырвался наружу:
-Юль… А ты ему про болезнь сказала?
Смех Юли оборвался. Она откинулась на спинку стула, и её лицо стало вдруг взрослым, усталым, таким, каким оно было после долгих бессонных ночей.
-Да, – ответила она тихо и очень чётко. – Сказала. В тот же день, когда мы… Ну, признались друг другу.
-И что он? – голос Лены дрогнул.
Юля пожала плечами, но в этом жесте была небрежная бравада.
-Сказал, что это ничего не меняет. Что у него тётя с диабетом живёт, и тоже всё время следить за собой должна.
Рома не понимал. Он не видел ночных приступов, паники в глазах матери. Он видел только вспышку – яркую, ослепительную, короткую.
-Он хороший, – выдохнула Лена, потому что нужно было что-то сказать.
-Лучший, – поправила Юля, и её взгляд снова стал мечтательным. – Знаешь, я иногда думаю: может, это и к лучшему, что так? Что времени мало. Не успеем надоесть друг другу, не успеет всё стать обыденным. Останется только чистое счастье.
Лена смотрела на сестру и видела, что та верит в эту страшную, прекрасную сказку всем своим израненным сердцем. Она позволила сестре украсть у неё не только мальчика, но и собственное лето, свои шестнадцать лет, первую любовь потому, что иначе бы сестра не испытала всего этого.
Лена подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение – на здоровый румянец, на ясные глаза, на губы, которые не синели от нехватки воздуха. И впервые в жизни ей захотелось стать слабее. Захотелось, чтобы в её груди тоже жила синица, как они в детстве называли Юлин кашель. Чтобы кто-нибудь смотрел на неё и говорил: это ничего не меняет. Чтобы её любовь тоже была особенной, обречённой и прекрасной, а не тихой, невысказанной и никому не нужной.
Запах больницы был слишком хорошо знаком Лене. Но в этот раз он был гуще, тяжелее. Юля попала в реанимацию. В очередной раз. К ней не пускали, но Лена всё равно приходила с мамой, чтобы услышать уклончивые ответы лечащего врача. А потом шла гулять одна, в глубине души надеясь встретить Рому.
-Лена!
Она вздрогнула. Рома стоял перед ней. Один, без Эмбер, в мятом худи. Он выглядел потерянным и злым. Не расстроенным – именно злым. Его чёлка, давно отросшая, почти полностью скрывала глаза.
-Где Юля? – спросил он прямо, без приветствия. – Она три дня не выходит на связь. Телефон выключен. Звоню в домофон – никто не открывает. Что происходит?
Лена смотрела на него, и слова застревали в горле комом. Как сказать? С чего начать?
-Она в больнице, – наконец выдохнула она. – У неё осложнение.
-Какое ещё осложнение? От астмы?
Лена подняла на него глаза.
-У неё не астма, Рома. У неё муковисцидоз. Это генетическое. Неизлечимое.
Она произнесла это слово – «неизлечимое» – как приговор, который давно выучила наизусть. Видела, как оно ударяет в него, как сначала не доходит, а потом медленно меняет его лицо. Злость сменилась недоумением, потом недоверием, а потом – леденящим ужасом.
-Что?.. Ты… Она говорила… Она сказала, что у неё астма! Что просто нужно таблетки пить, и всё! Она не говорила…
Рома отступил на шаг. Он провёл руками по лицу, словно стирая с него все чувства.
-А ты? – его голос сорвался на крик. – Почему ты мне ничего не сказала?
-Я хотела, чтобы она была счастлива! – крикнула Лена в ответ.
Слёзы, наконец, хлынули из глаз, горячие и бессильные. Она начала рассказывать Роме про то, что всё было под контролем и что все они верили, что Юля будет жить ещё очень долго. Никто не думал, что случится этот рецидив. И что все они просто хотели, чтобы Юля была счастлив.
Рома выслушал Лену молча. А потом закричал:
-А мои чувства кого-то интересуют? – в его крике слышалась непереносимая боль. – Мне нравились вы обе. Ты – спокойная, добрая, настоящая. Она как фейерверк, опасная и красивая. А потом ты внезапно «заболела». Как всегда, уступила ей! И я разозлился на тебя. Потому что ты даже не попыталась бороться! Просто сдалась!
Лена стояла, словно парализованная. Его слова били прямо в самое больное, в ту правду, которую она сама от себя прятала.
-А теперь… – голос Ромы снова надломился. – А теперь получается, что я влюбился в девушку, которая скоро умрёт. И я не могу так. Понимаешь? Не могу. Я…
Он замолчал, отвернулся. Плечи его напряглись.
-У меня мама год назад умерла. От рака. Я всё это уже проходил. Очереди к врачам, больницы, надежда, а потом… Конец. Я только-только начал дышать. А теперь снова та же ложь «всё под контролем». Я так не могу.
Он больше ничего не сказал. Развернулся и пошёл прочь, даже не оглянувшись. Его силуэт быстро растворился в вечерних сумерках.
Лена осталась одна. Ветер пронизывал насквозь. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Он обвинял её. Не Юлю, которая солгала. Её, которая промолчала. Потому что увидел в ней не жертву, а соучастницу. Соучастницу в том, что его обманом втянули в эти отношения.
Лена расправила плечи и не позволила себе заплакать. Ей нужно было быть сильной. Для мамы, для папы, для Юли. Забыть об этом чувстве вины и о том, что она отказалась от своей любви.
После той встречи Рома исчез. Телефон не отвечал, в школе она его тоже не встретила. Лена поняла: он сбежал от них. Испугался тени, которую уже однажды видел.
А тень эта сгущалась над Юлей с каждым днём. Из реанимации её перевели в обычную палату, но это была не победа, а короткая передышка. Лекарства перестали помогать так, как раньше. Дыхание стало хриплым, свистящим, мучительным. Она таяла на глазах, превращаясь в хрупкую птицу с огромными, потухшими глазами.
Самое страшное было не физическое угасание, а угасание духа. Юля больше не злилась, не капризничала, не требовала. Она просто лежала, отвернувшись к стене, и смотрела в одну точку. От еды отказывалась, от разговоров – тоже.
-Я не хочу, – всё, что она говорила.
Не хочу суп.
Не хочу телевизор.
Не хочу ничего.
Врач вызвал родителей в коридор.
-Готовьтесь, – сказал он мягко, но бескомпромиссно. – Осталось недолго. Дни, может, неделя. Постарайтесь создать ей покой.
Мама беззвучно рыдала, уткнувшись в папин пиджак. Папа молча гладил её по голове, а сам смотрел куда-то поверх неё, в пустоту, и лицо его было каменным.
Лена стояла за дверью, и в её оцепенении вдруг вспыхнула яростная, отчаянная искра. Нет. Не так. Не с таким потухшим взглядом. Не в тишине отчаяния. Юля не должна уходить, ненавидя жизнь, отвернувшись от всех. Она должна вспомнить тот смех, тот ветер в лицо, ту жадность к миру. Она должна вспомнить его.
Идея созрела мгновенно, безумная и единственно возможная. Лена знала, где он жил. Помнила адрес со времён того дня на даче. Она не стала ничего говорить родителям. Сказала, что выйдет подышать на пять минут.
Лена ехала в троллейбусе, сжав в кармане кулаки. Сердце колотилось, смешивая страх, стыд и какую-то дикую надежду. Он должен прийти. Он обязан.
Она встала у чужого подъезда, под проливным осенним дождём, который стирал границы между небом и землёй. Мимо шли люди, прячась под зонтами. Она промокла насквозь, но не чувствовала холода.
-Рома, – хрипло выдохнула Лена, набрав в домофоне номер его квартиры.
-Уходи.
Его голос, казалось, не выражал ничего. Лена говорила с дверью, вода с её волос стекала по лицу, смешиваясь со слезами.
-Юле плохо. Очень. Врачи говорят… Это конец. Может, если ты придёшь…
-И что я могу сделать? – спросил он ледяным тоном. – Вылечить её?
-Она тебя любит! – выкрикнула Лена. – Она просто хочет увидеть тебя. Просто… не так уходить. Пожалуйста, приди. В больницу. Просто посиди с ней.
-Нет.
Одно слово. Короткое и беспощадное.
-Но почему? – прошептала она, уже почти не надеясь.
-Потому что я не могу.
Связь прервалась. Лена стояла под дождём ещё несколько минут, не в силах сдвинуться с места. Он выбрал свою жизнь, свой хрупкий покой, и отрезал их от себя навсегда. И в этом был свой страшный смысл, который она в своём отчаянии отказывалась принять.
Лена медленно побрела обратно, к автобусной остановке, к больнице, к сестре, которой она ничего не сможет дать, кроме своего присутствия. И понимала, что потерпела не просто поражение. Она столкнулась с чужой, равной по силе трагедией, которая не отменяла их трагедию, а лишь делала её ещё более одинокой и неразрешимой. Она просила его подарить Юле последнюю иллюзию, а он отказался быть актёром в их спектакле. И теперь ей предстояло вернуться в палату, взять за руку угасающую сестру и молчать.
Лена перестала ходить в школу. Какая школа, какая алгебра или литература, когда в полутёмной палате медленно угасала вселенная по имени Юля?
Дни и ночи сплелись в одно мерное, мучительное полотно. Юля почти не говорила. Дышала с таким усилием, что казалось, каждое дыхание – последнее. Но её глаза, огромные в исхудавшем лице, иногда находили Лену и на несколько секунд задерживались на ней, наполняясь таким бездонным, немым пониманием, что у Лены перехватывало дыхание. Они общались теперь без слов. Вся их совместная жизнь, вся любовь-ненависть, вся сестринская война и перемирие сконцентрировались в этом молчаливом диалоге взглядов.
И в один из таких дней, когда свет из окна был особенно жидким и печальным, а мама ушла попить кофе, Юля прошептала:
-Ленка…
-Я здесь, – немедленно отозвалась Лена, наклоняясь ближе. – Все здесь. Мама вышла перекусить, а папа приедет вечером.
-Я… больше жизни… люблю тебя… – каждое слово давалось ценой невероятного усилия, но она говорила чётко, вкладывая в эти слова всё, что осталось. – Прости… что мучила…
Лена могла только молча трясти головой, сжимая её руку, давая понять, что не надо, что всё прощено, всё забыто, осталась только эта любовь.
-Спасибо… что уступила… – в глазах Юли блеснула слеза и скатилась по виску в подушку. – Я узнала… что это… Любовь… Спасибо…
И это «спасибо» переломило что-то в Лене. Вся горечь, вся ревность, вся боль от его отказа – всё это рассыпалось в прах перед этим прощальным взглядом. Это не было прощением Юли – она и не винила её. Это было прощением самой себя. За свою молчаливую жертву, которая, оказывается, не была напрасной. Она подарила сестре кусочек счастья. И это был, возможно, единственный настоящий, неэгоистичный поступок в её жизни.
-И я люблю тебя, Юль, – выдохнула она, прижимая сестрину ладонь к своей щеке. – Больше всего на свете.
Юля слабо улыбнулась. Улыбкой, которая была почти что облегчением. И закрыла глаза. Дыхание её стало ещё тише, ещё реже. Лена не отпускала её руку. Она сидела, слившись с тишиной палаты, чувствуя, как жизнь медленно, капля за каплей, уходит из этого хрупкого тела.
И в этот момент дверь палаты тихо отворилась. Лена думала, что это вернулась мама. Она подняла глаза. На пороге стоял Рома. Без куртки, в том же мятом худи, с мокрыми от дождя волосами. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с таким выражением на лице, будто шёл сюда через чистилище. Он не смотрел на Лену. Его взгляд был прикован к Юле.
Он медленно подошёл и сел на пустой стул с другой стороны кровати. Не спрашивал разрешения. Не говорил ни слова. Просто сел. И так же, как Лена, осторожно, будто боясь обжечься, взял другую руку Юли.
Юля не открыла глаз. Но её губы, синеватые и сухие, чуть дрогнули. Может, она почувствовала его прикосновение. Может, услышала его тихое, прерывистое дыхание. А может, просто знала, что он пришёл.
Так они и сидели. Втроём. Двое живых и один, уходящий. Лена держала одну руку, Рома – другую. Две тени, два берега, между которыми медленно уплывала их общая, бурная, прекрасная и страшная летняя река. Когда в палату вошла мама, держа в руках картонный стаканчик с кофе, лицо Юли стало светлым и расслабленным. Ей больше не было больно…
