— Ты отдал ключи от нашей квартиры своему брату, чтобы он устраивал тут свидания, пока мы на работе? Ты превратил наш дом в почасовой бордель? Я нашла чужие волосы на своей подушке и пустые бутылки под кроватью! Ты совсем потерял уважение ко мне? Забирай ключи сейчас же, или я меняю замки сегодня же вечером!
Ирина не кричала. Она цедила слова сквозь зубы, и от этого её тихий, вибрирующий от брезгливости голос звучал страшнее любой истерики. Она стояла посередине коридора, словно боялась коснуться стен собственного дома. В руке, отставленной в сторону, она двумя пальцами, за самый уголок, держала прозрачный фасовочный пакет, внутри которого угадывался какой-то скомканный мусор.
Николай, только что переступивший порог квартиры в предвкушении ужина и отдыха после смены, застыл с ключом в руке. Металлическая дверь за его спиной еще не успела захлопнуться, впуская в прихожую холодный сквозняк из подъезда. Он моргнул, пытаясь переварить услышанное, и на его лице, еще хранящем выражение усталой приветливости, проступила глуповатая растерянность, сменившаяся настороженностью.
— Ир, ты чего с порога начинаешь? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Какой бордель? Ты о чем вообще? Глеб звонил, просил заскочить днем, перекантоваться пару часов. У него окно между парами, а до общаги пилить через весь город по пробкам. Я что, родного брата на улице мариновать должен?
Он наконец закрыл дверь, отрезая их от внешнего мира, и потянулся к молнии на куртке.
— Не раздевайся, — сухо бросила Ирина. — Сначала вдохни. Глубоко вдохни, Коля.
Николай нахмурился, но послушно втянул носом воздух, ожидая подвоха.
— Ну, пахнет… Нормально пахнет. Котлетами вроде, нет? Или ты духи новые купила?
— Котлетами? — Ирина горько усмехнулась. — У тебя, видимо, насморк хронический, или совесть заложило. Пахнет здесь не котлетами. Пахнет дешевой, липкой жижей для вейпа. Сладкой такой, арбузной или дынной, от которой в горле першит. Той самой, которую твой Глеб курит как паровоз. И еще пахнет женскими духами. Тяжелыми, приторными, которыми поливаются с ног до головы, чтобы перебить запах пота и дешевого табака.
Николай дернул плечом, скидывая куртку. Ему стало неуютно. Он прекрасно знал этот запах — Глеб действительно не расставался со своей «дудкой», а его новая пассия, кажется, какая-то первокурсница с потока, любила парфюм, который можно было использовать как химическое оружие. Но признавать это сейчас было нельзя.
— Ну, может, и пахнет, — буркнул он, вешая одежду на крючок и стараясь не смотреть жене в глаза. — Зашли, посидели, чай попили. Он же не один был, с девушкой, наверное. Дело молодое. Проветрим, делов-то. Ты из мухи слона раздуваешь, честное слово. Я думал, ты добрее к родне.
— Посидели, чай попили… — эхом отозвалась Ирина. Она сделала шаг к мужу, и он невольно отшатнулся, упершись лопатками в вешалку. — А обувь они, видимо, снимать не приучены в «гостях»? Посмотри на пол, Николай.
Она кивнула на светло-серый ламинат, который они укладывали в прошлом году. От самого входа тянулась цепочка грязных, жирных следов от рифленой подошвы. Ошметки осенней грязи уже подсохли и серыми струпьями лежали на полу. Следы вели не на кухню. Они уверенно, по-хозяйски сворачивали в сторону спальни.
— Ну, наследили, с кем не бывает, — Николай начал раздражаться. Чувство вины, которое кольнуло было в начале, теперь сменялось защитной злостью. Он устал, хотел есть, а ему устраивали допрос из-за грязного пола. — Вымою я, успокойся. Глеб парень простой, не подумал.
— Не подумал, — кивнула Ирина. — А вот это он тоже «не подумал» забрать с собой?
Она разжала пальцы. Пакет упал прямо на ботинок Николая. Внутри, сквозь тонкий полиэтилен, отчетливо виднелась разорванная, блестящая фольга от упаковки презервативов и несколько влажных салфеток, скомканных в небрежный шар.
Николай уставился на пакет, чувствуя, как уши начинают гореть.
— Ты… ты в мусорном ведре рылась? — выпалил он первое, что пришло в голову, пытаясь перевести стрелки. — Ира, это уже совсем… Это низко. Ну выкинул парень мусор, что теперь, экспертизу проводить?
— Я не рылась в ведре, Коля, — голос Ирины стал ледяным. — Это лежало не в ведре. Это лежало на моей прикроватной тумбочке. Прямо поверх моей книги. Они даже не потрудились донести это до мусорки. Они просто оставили это там, как, знаешь… как чаевые горничной. «Спасибо за приют, братан, всё было супер».
В прихожей повисла тяжелая пауза. Слышно было, как за стеной гудит лифт и как на кухне капает кран, который Николай обещал починить еще неделю назад.
— Ему негде встречаться, Ир, — наконец выдавил Николай, глядя в пол. Голос его звучал глухо, но упрямо. — В общаге вахтерша — зверь, не пускает никого. Денег на гостиницы у студента нет. Мать звонила, просила помочь, приглядеть. Ну, дал я ему ключи. Ну, разрешил приводить девушку, пока нас нет. Что в этом такого криминального? Мы с тобой тоже когда-то по подъездам жались, забыла? У меня сердце не камень, я брату помочь хотел.
— Помочь? — Ирина смотрела на мужа так, словно видела его впервые. И то, что она видела, ей очень не нравилось. — Мы жались по подъездам, Николай. Мы мерзли, мы искали углы, но мы никогда, слышишь, никогда не вламывались в чужой дом и не использовали чужую супружескую постель как плацдарм для своих утех! Это не помощь. Это свинство. И ты — главный соучастник.
Она резко развернулась на каблуках, оставляя Николая наедине с грязным пакетом у ног.
— Иди, мой руки, — бросила она через плечо, направляясь в сторону спальни. — И иди сюда. Я тебе еще не всё показала. Упаковка — это только цветочки. Ты должен увидеть, во что твой «бедный студент» превратил наше личное пространство.
Николай тяжело вздохнул, с силой потер лицо ладонями и, переступив через пакет, начал расшнуровывать ботинки. Он понимал, что ужин отменяется, а вечер будет долгим и отвратительным. Но где-то в глубине души все еще теплилась надежда, что Ирина преувеличивает, что всё можно замять, объяснить, свести к шутке. Ну, переспал брат с девчонкой, дело житейское. Не убили же никого.
Он прошел по коридору, стараясь не наступать на ошметки грязи, и остановился в дверях спальни. Ирина стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на кровать.
— Любуйся, — сказала она. — Твоя «помощь» во всей красе.
Николай переступил порог спальни, и его бравада мгновенно сдулась, как проколотый воздушный шар. Комната, которая всегда была их тихой гаванью, местом, где пахло лавандовым кондиционером и спокойствием, теперь напоминала номер в привокзальной гостинице после бурной ночи постояльцев.
Кровать была не просто смята. Она была истерзана. Покрывало, которое Ирина всегда аккуратно расправляла перед уходом на работу, валялось на полу, сбившись в бесформенный ком у ножки кровати. Одеяло было выпотрошено из пододеяльника наполовину, словно кто-то в экстазе или борьбе тянул его на себя, разрывая ткань. Простыня, их любимая, из дорогого сатина, была сдернута с одного угла, обнажая белый бок матраса.
— Ну, полежали… — пробормотал Николай, чувствуя, как к горлу подкатывает неприятный ком. — Активно полежали. Молодые, горячие. Ир, ну я куплю новый комплект, чего ты? Химчистку вызовем.
— Химчистку? — переспросила Ирина, не сводя глаз с развороченной постели. — Ты думаешь, химчистка смоет это ощущение? Смотри сюда.
Она подошла к изголовью и ткнула пальцем в подушку. Ту самую, на которой спала она. Николай прищурился. На белоснежной наволочке, как жирный червь, извивался длинный, жесткий, иссиня-черный волос. Он был настолько чужеродным здесь, среди их светлых тонов, что казался почти зловещим.
— Видишь? — тихо спросила она. — Это не мои волосы, Коля. У меня каштановые. И это не твои. Это волосы той девицы, которую твой брат валял на моей подушке. Она лежала здесь головой. Дышала в неё. Может быть, у неё перхоть? Или вши? Ты справку у неё спрашивал перед тем, как ключи выдавать?
Николай поморщился, протянул руку, чтобы смахнуть волос, но Ирина перехватила его запястье. Её пальцы были холодными и жесткими, как клещи.
— Не смей, — прошипела она. — Не трогай. Пусть лежит. Это вещдок твоей глупости.
Она отпустила его руку и брезгливо вытерла ладонь о свое пальто, будто коснулась чего-то заразного. Затем она сделала шаг назад и носком сапога резко, с силой поддела что-то под кроватью.
С глухим стеклянным стуком по ламинату выкатилась пустая бутылка из-под дешевого красного вина. Она прокатилась до середины комнаты, оставляя за собой липкий, едва заметный след — видимо, остатки напитка вытекали из горлышка.
— А это что? — спросила Ирина, глядя на бутылку с таким выражением, словно это была дохлая крыса. — «Саперави» за триста рублей? Они пили вино в постели, Коля. Прямо в нашей постели. И судя по пятну вон там, на простыне, — она кивнула на бурое, уже подсохшее пятнышко, — у них дрожали руки. Или они просто свиньи.
Николай смотрел на бутылку, на пятно, на чужой волос, и в нем боролись два чувства: стыд и раздражение. Стыдно было за брата, который оказался такой неряхой, а раздражение росло на жену, которая тыкала его носом в эту грязь, как нашкодившего котенка.
— Да хватит уже! — вдруг рявкнул он, пытаясь голосом перекрыть собственную неловкость. — Ну вина попили, ну пролили каплю! Застираем! Что ты трагедию строишь? Глеб мне брат, а не бомж с улицы! Ну негде им было, понимаешь? Негде! Зима на дворе! Ты хочешь, чтобы он по подъездам мерз или деньги на почасовые хаты тратил, которых у него нет? Я просто по-человечески поступил!
— По-человечески? — Ирина странно, криво улыбнулась. — Ты поступил по-свински по отношению ко мне. Ты привел в мой интимный мир посторонних людей. Ты понимаешь, что спальня — это не проходной двор? Это место, где мы спим, где мы… живем. А теперь здесь воняет чужим потом, чужими духами и дешевым алкоголем. Я ложусь в эту кровать, чтобы отдыхать, а не гадать, что именно они тут делали и вытирали ли они ноги.
— Ой, да ладно, не строй из себя недотрогу! — махнул рукой Николай, чувствуя, что его аргументы звучат слабо, поэтому переходя в нападение. — Постельное белье — это просто тряпки. Постираем при девяноста градусах — и всё стерильно будет. Ты просто повод ищешь, чтобы на Глеба вызвериться. Ты его никогда не любила.
— Я его терпела, — поправила Ирина ледяным тоном. — Пока он держался на расстоянии. Но сейчас он перешел черту. И ты ему дверь открыл.
Она подошла к кровати, взялась за уголок простыни двумя пальцами и резко дернула. Ткань с треском слетела с матраса, обнажая наматрасник. В воздух поднялось облачко пыли и тот самый сладковатый, тошнотворный запах чужих духов, который, казалось, впитался в сам поролон.
— Я не буду на этом спать, — сказала она твердо. — И стирать я это не буду. Мне противно даже в стиральную машину это класть вместе с нашими вещами.
Ирина наклонилась, сгребла простыню, наволочки и пододеяльник в один большой ком, стараясь касаться ткани как можно меньшей поверхностью кожи.
— Ты куда это? — насторожился Николай.
— На помойку, — отрезала она. — Вместе с бутылкой, упаковкой от презервативов и твоим уважением ко мне. Всё в один контейнер.
— Ты с ума сошла? — возмутился он. — Комплект десять тысяч стоил! Ир, прекрати истерику! Это уже перебор! Положи белье на место!
Но Ирина уже шла к выходу из спальни, держа охапку белья на вытянутых руках. В дверях она остановилась и посмотрела на мужа. В её глазах не было слез, только холодная, рассудительная злость человека, который понял, что его предали за дешевый авторитет перед младшим братиком.
— Ключи, — сказала она. — Где второй комплект ключей?
Николай замялся. Он переступил с ноги на ногу, понимая, что сейчас будет взрыв похлеще предыдущего.
— У Глеба, — неохотно выдавил он. — Он… он не успел вернуть. Сказал, завтра занесет, когда в универ поедет.
Ирина медленно выдохнула. Ком грязного белья в её руках, казалось, стал тяжелее.
— То есть, у твоего брата и его… подруги сейчас есть свободный доступ в нашу квартиру? — уточнила она. — И они могут вернуться в любой момент? Может быть, прямо сейчас, пока мы тут стоим? Или ночью, когда мы уснем на голом матрасе?
— Да не придет он ночью! — воскликнул Николай. — Он в общаге ночует! Ир, не нагнетай!
— Телефон, — коротко приказала Ирина.
— Что?
— Доставай телефон. Звони ему. Прямо сейчас.
— Зачем? — Николай попятился. — Поздно уже, одиннадцать вечера. Завтра позвоню, разберусь.
— Доставай телефон! — гаркнула она так, что Николай вздрогнул. — Ставь на громкую связь. Я хочу слышать, как ты объясняешь своему брату, куда он должен пойти вместе со своими ключами и своей половой жизнью. И если ты сейчас же этого не сделаешь, Николай, клянусь, я вызову слесаря и вскрою замки, а твои вещи полетят в мусоропровод следом за этим бельем.
Николай понял, что отступать некуда. Она не шутила. В её взгляде была та самая решимость, с которой сжигают мосты. Дрожащими пальцами он полез в карман джинсов.
Гудки в динамике раздавались мучительно долго, словно отсчитывали секунды до расстрела. Николай держал смартфон дрожащей рукой, чувствуя на себе испепеляющий взгляд жены. Ирина стояла рядом, сжимая в охапке грязное постельное белье, как вещественное доказательство преступления, которое она не собиралась прощать. Ей было плевать на позднее время, на усталость, на то, что завтра обоим на работу. Сейчас существовала только цель — выжечь эту скверну из своей жизни.
Наконец, на том конце провода щелкнуло, и сквозь шум какой-то ритмичной музыки прорвался веселый, расслабленный голос Глеба:
— О, братуха! Здорово! Ты чего на ночь глядя? Мы тут с парнями в «Доту» катаем, не спим. Слушай, спасибо за хату сегодня, выручил реально. Настька в восторге, там у тебя ремонт, конечно, пушка…
Николай судорожно сглотнул, покосился на жену и попытался придать голосу строгость, которая прозвучала жалко и неубедительно:
— Глеб, привет. Тут такое дело… Ты ключи забрал. А они нам нужны.
— Да ладно тебе, Колян, чего ты паришься? — беспечно отмахнулся брат. — Я завтра после пар закину. Или давай я себе пока оставлю? Ну, мало ли, вдруг опять приспичит, а вы на работе. Удобно же. Я ж аккуратно, ты меня знаешь.
При слове «аккуратно» лицо Ирины исказилось. Она резко шагнула к мужу, наклонилась к самому телефону и, не повышая голоса, но с такой интонацией, от которой у Николая по спине пробежал мороз, произнесла:
— Аккуратно? Ты называешь этот свинарник, который ты оставил в моей спальне, «аккуратно»?
В трубке повисла короткая пауза. Музыка на фоне стала тише — видимо, Глеб прикрыл динамик рукой или вышел в коридор.
— Это Ирка, что ли? — голос брата изменился, став недовольным и хамоватым. — Колян, ты чего, на громкой? Слышь, Ир, ты чего завелась? Нормально же всё было. Ну, наследили немного, на улице слякоть. Тряпкой протереть — пять минут делов. Чего истерить-то?
— Тряпкой протереть? — Ирина перехватила инициативу окончательно. Она говорила четко, разделяя слова, вбивая их, как гвозди. — Ты, малолетний паразит, превратил мою квартиру в привокзальный бордель. Я сейчас держу в руках простыню, на которой ты кувыркался со своей девицей, и на ней пятна от вашего дешевого пойла. На моей подушке — её волосы. А на тумбочке — мусор от вашей бурной деятельности. Ты решил, что если брат дал тебе ключи, то ты можешь гадить нам в душу?
— Коля! — заорал Глеб, и его голос сорвался на визг. — Уйми свою психопатку! Ты мужик или кто? Что она меня лечит? Я твой брат, я гость! Ну выпили вина, ну расслабились! Мы что, мебель сломали? Что за наезды? Скажи ей, пусть пасть захлопнет!
Николай дернулся, хотел было что-то сказать, но Ирина опередила его. Она не кричала. Она говорила с пугающим спокойствием хирурга, вскрывающего гнойник.
— Значит так, гость дорогой. Слушай меня внимательно, потому что повторять я не буду. Твой брат сейчас стоит бледный и трясется, потому что понимает: еще одно слово в твою защиту — и он отправится ночевать к тебе в общагу. На коврик.
— Да пошла ты… — начал было Глеб, но Ирина перебила его жестко:
— Заткнись. Ты сейчас берешь такси. Прямо сейчас. Садишься в него и везешь ключи. Я даю тебе сорок минут. Если через сорок минут ключей не будет у меня в руках, я вызываю платного мастера по вскрытию замков. Это стоит пять тысяч рублей. И этот чек я отправлю твоей матери с подробным фотоотчетом того, что я нашла в своей кровати. Я распишу ей во всех красках, чем занимается её сыночек вместо учебы. И про вино, и про вейп, и про презервативы. Ты знаешь, как у неё с сердцем. Хочешь проверить, выдержит ли она такую «радость»?
В трубке стало тихо. Было слышно только тяжелое дыхание Глеба. Его наглость, питавшаяся безнаказанностью и попустительством старшего брата, наткнулась на бетонную стену.
— Ты не посмеешь, — прошипел он неуверенно. — Маме нельзя волноваться. Ты тварь, Ирка. Реальная тварь. Коля, ты слышишь, что она несет? Она матерью шантажирует!
Николай опустил глаза. Ему было стыдно перед братом, стыдно перед женой, но больше всего ему было страшно. Он понимал, что Ирина не блефует.
— Глеб, — выдавил он из себя, — привези ключи. Правда. Не надо доводить. Просто сядь в такси и привези. Я оплачу поездку.
— Ты каблук, Коля! — выплюнул брат. — Тряпка половая! Я приеду, но только ради мамы. А ноги моей в вашем доме больше не будет. Подавитесь вы своими ключами и своими простынями! Жлобы!
Связь оборвалась. Короткие гудки звучали в тишине квартиры как приговор. Николай медленно опустил руку с телефоном. Экран погас, отражая его искаженное, потное лицо.
Ирина стояла неподвижно. Она добилась своего, но триумфа на её лице не было. Было только бесконечное, свинцовое презрение.
— Он назвал меня тварью, — констатировала она, глядя мужу прямо в глаза. — А ты предложил оплатить ему такси. Ты даже сейчас пытаешься купить его расположение. Ты позволил ему оскорбить меня в моем же доме, по моему же телефону, и единственное, что ты смог выдавить — это «не надо доводить».
— Ира, ну он же психанул, он молодой, — забормотал Николай, делая шаг к ней. — Ну зачем ты про мать начала? Это же жестоко. Он привезет ключи, всё закончится. Зачем ты так жестко? Мы же семья…
— Семья? — Ирина горько усмехнулась. — Семья — это когда дом защищают от грязи, а не тащат её внутрь. Семья — это когда муж затыкает рот хаму, оскорбляющему жену, а не мямлит оправдания. У нас с тобой нет семьи, Коля. Есть ипотечная квартира, общий холодильник и твоя патологическая потребность быть хорошим для всех, кроме меня.
Она развернулась и пошла к входной двери. Грязное белье она так и не выпустила из рук.
— Открой дверь, — бросила она сухо. — Я вынесу это на помойку сейчас. Я не хочу, чтобы эта дрянь лежала в квартире ни секунды больше. А ты пока приготовь деньги. Когда твой брат приедет, ты не пустишь его дальше порога. Заберешь ключи и захлопнешь дверь. Если ты пустишь его хоть на шаг внутрь или начнешь с ним любезничать — я уйду ночевать в отель. И поверь мне, обратно я могу и не вернуться.
Николай кинулся открывать замки, суетясь и путаясь в поворотах ключа. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Привычный мир, где можно было и нашим, и вашим, где можно было быть добрым братом и любимым мужем, рухнул, погребенный под кучей чужого грязного белья и собственной бесхребетностью.
— Я всё сделаю, Ириш, всё сделаю, — бормотал он, распахивая дверь в темный подъезд. — Только не уходи. Я заберу ключи. Я ему скажу.
Ирина прошла мимо него, не удостоив взглядом. Она несла скомканный ком простыней перед собой, как сапер несет неразорвавшуюся мину. Её спина была прямой, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Она шла к мусоропроводу, чтобы выкинуть часть их совместной жизни, которая теперь казалась ей безнадежно испачканной.
Ирина вернулась в квартиру, когда шум в мусоропроводе уже стих. Она с грохотом захлопнула за собой люк на лестничной площадке, словно запечатывала гроб, и теперь стояла в прихожей, глядя на свои пустые ладони. Кожа горела. Ей казалось, что запах чужого пота, дешевого табака и сладкого вина въелся в подушечки пальцев, просочился в поры. Она прошла в ванную, не разуваясь, включила воду так горячо, что повалил пар, и начала остервенело тереть руки куском хозяйственного мыла.
Николай суетился в коридоре. Он уже успел схватить швабру и теперь неуклюже, размашистыми движениями возил мокрой тряпкой по ламинату, пытаясь стереть засохшие следы братских ботинок.
— Ир, я всё убрал, — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал бодро и примирительно. — Сейчас проветрим, и вообще ничего не останется. Ты только не накручивай себя больше, ладно? Ну случилось и случилось. Быльем поросло.
Ирина выключила воду. В зеркале отразилось её лицо — серое, с запавшими глазами и жесткой складкой у губ, которой еще утром там не было. Она вышла в коридор, перешагнула через мокрую тряпку, которую муж бросил прямо на проходе, и молча направилась на кухню.
В этот момент домофон надрывно пискнул. Николай вздрогнул, выронил швабру — деревянная ручка с сухим треском ударилась о стену, оставив на обоях свежую царапину.
— Это Глеб, — прошептал он, затравленно озираясь на жену. — Приехал. Я сейчас… я быстро.
Он метнулся к двери, на ходу вытирая мокрые руки о джинсы. Ирина не двинулась с места. Она стояла в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, и наблюдала. Ей было важно увидеть это своими глазами. Увидеть, как её муж будет вести себя с человеком, который только что смешал её с грязью.
Николай распахнул дверь. На площадке, переминаясь с ноги на ногу, стоял Глеб. Вид у него был набыченный, злой. Он даже не пытался изобразить раскаяние. Куртка расстегнута, шапка сдвинута на затылок, в зубах — та самая электронная сигарета.
— На, подавись, — Глеб швырнул связку ключей. Металл звякнул, ударившись о грудь Николая, и упал на коврик. — Психопатке своей привет передавай. Лечиться ей надо, реально.
Николай, вместо того чтобы одернуть хама, поспешно нагнулся, подбирая ключи, словно это была святыня.
— Глеб, ну не надо так, — пробормотал он, виновато улыбаясь снизу вверх. — Она просто устала. Работа, нервы. Ты это… извини, что так вышло. Я тебе на карту перевел за такси, как обещал. И еще сверху накинул, ну, за беспокойство.
— Да пофиг, — фыркнул брат, выпуская струю приторного пара прямо в лицо Николаю. — Мать расстроилась, Колян. Звонила уже, спрашивала, чего я на ночь глядя сорвался. Я сказал, что у тебя жена неадекватная. Ты бы разобрался с ней. А то так и будешь всю жизнь под каблуком сидеть, сопли жевать.
— Ладно, Глеб, иди, — Николай попытался мягко прикрыть дверь. — Потом поговорим. Давай.
Брат сплюнул на лестницу, развернулся и, не прощаясь, загрохотал ботинками вниз по ступеням. Николай закрыл дверь, повернул замок на два оборота, потом накинул цепочку, словно это могло защитить его от того, что сейчас происходило внутри квартиры. Он поднял ключи, повертел их в руках и с облегчением выдохнул.
— Ну вот, — он повернулся к Ирине, сияя вымученной улыбкой победителя. — Всё, Ириш. Ключи дома. Чужаков нет. Я всё разрулил. Мир?
Ирина смотрела на него, и в её взгляде было что-то такое, от чего улыбка Николая медленно сползла с лица, превратившись в гримасу ужаса. Она медленно прошла мимо него в спальню. Там, в свете уличных фонарей, голый матрас белел огромным, холодным пятном. Он напоминал больничную койку в морге, с которой только что убрали тело.
— Ты дал ему денег, — тихо сказала она. Это был не вопрос.
— Что? — Николай замер на пороге спальни. — Ну, на такси… Я обещал…
— Ты дал ему денег «сверху», — продолжила она ровным, безжизненным голосом. — Ты заплатил ему премию. За что, Коля? За то, что он назвал меня психопаткой? За то, что он харкнул тебе под ноги? Или за то, что он трахал свою девицу на нашей кровати? Ты оплатил этот спектакль. Ты поощрил его.
— Ира, ты опять начинаешь? — голос Николая сорвался на визг. — Я просто хотел сгладить углы! Чтобы не было войны с родней! Я вернул ключи! Я вымыл пол! Что тебе еще надо?! Я должен был ему морду набить? В подъезде? Чтобы соседи полицию вызвали?
Ирина подошла к шкафу-купе. Она достала с верхней полки старый шерстяной плед и маленькую диванную подушку.
— Мне ничего от тебя не надо, — сказала она. — Больше ничего.
Она прижала плед к груди и пошла к выходу из спальни. Николай преградил ей путь, растопырив руки.
— Ты куда? Ложись спать! Я постелю чистое! У нас есть второй комплект, синий, твой любимый!
— Я не лягу на этот матрас, — отчеканила Ирина, глядя сквозь мужа. — Я его выброшу. Завтра же вызову грузчиков и выброшу его на помойку. А пока я буду спать на кухне. На полу. Или сидя на стуле. Но в эту комнату я больше не зайду.
— Ты бредишь! — заорал Николай, хватая её за плечо. — Это просто матрас! Это поролон и пружины! Ты с жиру бесишься! Прекрати этот цирк!
Ирина стряхнула его руку резким, коротким движением плеча.
— Это не цирк, Николай. Это санитарный день. Я пытаюсь отмыться. От твоей трусости, от твоей бесхребетности, от твоего желания быть хорошим для всех ублюдков мира за мой счет. Ты превратил наш дом в проходной двор, а меня — в истеричку, перед которой нужно извиняться деньгами.
Она обошла его, как обходят столб, и вышла в коридор.
— И не смей заходить на кухню, — добавила она, не оборачиваясь. — Если ты подойдешь ко мне сегодня ночью, если я услышу твой голос или твое дыхание рядом — я уеду. Прямо в пижаме, без вещей. И тогда ты сможешь отдать ключи Глебу навсегда. Будете жить тут втроем, с мамой и его подружкой. Вам будет весело.
Она вошла в кухню и плотно прикрыла за собой дверь. Щелкнул шпингалет — хлипкий, игрушечный запор, который Николай прикрутил год назад «для виду». Но сейчас этот щелчок прозвучал как выстрел, отделяющий одну жизнь от другой.
Николай остался стоять в темном коридоре, сжимая в потной ладони дубликат ключей, который теперь жег руку. Он посмотрел на голый матрас в спальне, потом на закрытую дверь кухни. В квартире повисла тишина — не звенящая, не театральная, а липкая, душная тишина коммунальной квартиры, где чужие друг другу люди вынуждены делить один туалет и один воздух. Он понял, что ключи он вернул, но дом потерял. И никакая смена замков этого уже не исправит. Он швырнул ключи на пол, и они со звоном отлетели в угол, туда, где все еще валялась грязная тряпка…
