— Собери свои вещи и уходи. И сына забирай.
Я стояла посреди кухни с трёхмесячным Стёпой на руках и не верила своим ушам. Свекровь, Надежда Петровна, произнесла эту фразу ровным, будничным тоном, как будто просила вынести мусор. Она допила чай, аккуратно поставила чашку на блюдце. На столе дымился суп, который она сварила утром. Всё было — чисто, правильно, до стерильности.
— Ты слышала меня, Катя? — она подняла на меня глаза. В них не было злости. Была холодная уверенность женщины, которая знает, что она здесь хозяйка. — Я сказала, уходи.
— Мама, что ты… — начал Лёша, мой муж. Он сидел между нами, сгорбившись, и теребил край скатерти.
— Молчи, Алексей. Я разговариваю с ней, — не повышая голоса, оборвала его свекровь. — Ты не будешь указывать мне в моём доме. Кто здесь платит за квартиру? Кто содержит? Ты? — она кивнула в мою сторону. — Ты пришла сюда, рожала здесь, ела мой хлеб. И теперь позволяешь себе говорить, что мне делать на моём балконе?
Всё из-за сигарет. Она курила на балконе, приоткрыв дверь. Дым тянуло в комнату, где спал Стёпа. Я вежливо попросила выходить на лестничную площадку или курить при открытом окне.
— Ясно, — сказала я. Голос прозвучал чужой, деревянный. — Тогда я сейчас соберу наши вещи.
Я развернулась и пошла в комнату. Ноги ватные, в ушах шум. Стёпа, почувствовав напряжение, начал тихо хныкать. За моей спиной послышался шёпот Лёши: «Мама, нельзя так, подожди…» И её шипящий ответ: «Она должна знать своё место».
Когда-то это место казалось спасением.
Мы с Лёшей поженились на последнем курсе. Любовь, надежды, общая комната в коммуналке, которую мы снимали за бешеные деньги. Потом я забеременела. Работы у Лёши не было постоянной, мои заказы копирайтера едва покрывали аренду. Мы паниковали.
И тогда Надежда Петровна сама предложила: «Переезжайте ко мне. В трёх комнатах места хватит всем. Я помогу с ребёнком, поддержу».
Для нас это была соломинка. Мы ухватились.
Первые месяцы она действительно помогала. Готовила, убирала, сидела с Стёпой, пока я работала. Но постепенно помощь превратилась во всепроникающий контроль. Она комментировала, как я пеленаю, как готовлю, сколько времени провожу за компьютером. Её фразы всегда начинались одинаково: «Я лучше знаю, у меня опыт» или «В моём доме так не принято».
Лёша отмалчивался. Говорил: «Она старается для нас», «Не конфликтую», «Она же мать, её не переделаешь». Я верила ему и терпела. Благодарность за крышу над головой была тяжёлым камнем, который давил на горло и не позволял возразить.
Перелом наступил летом. У её подруги был домик в Анапе, она предлагала снять его недорого. Мы два года не были нигде, копили на эту поездку мелочь. И вот, когда всё уже определились, Надежда Петровна объявила за ужином:
— Я с вами поеду. Одной меня здесь не оставите. Да и помогу с малышом, отдохнёте.
Это не было предложением. Это был ультиматум. Я попыталась мягко возразить — мол, мы хотели побыть семьёй.
— Семьёй? — она отложила вилку. — А я разве не семья? Или я для тебя уже чужая? Я вас приютила, помогаю, а вы… отдыхать без меня собрались.
Начался спектакль. Слёзы, обиды, намёки на чёрную неблагодарность. Лёша, бледный, закивал: «Конечно, мама, поедешь с нами, как можно без тебя». Мы поехали вчетвером. Неделя превратилась в кошмар. Она командовала всем — от меню до времени купания. Я взорвалась один раз, попросив дать нам с мужем два часа побыть наедине, погулять. Всю ночь я слышала из её комнаты приглушённые рыдания и голос Лёши, который что-то успокаивающе бормотал.
После возвращения что-то во мне перегорело. Я стала отвечать. Спокойно, но твёрдо. Просила не лезть в наши отношения, не критиковать каждый мой шаг. Её это бесило. Конфликты стали случаться каждый день. А вчера она курила на балконе, дым шёл в комнату к спящему сыну. Я попросила прекратить. И услышала в ответ: «Ты не будешь указывать мне в моём доме».
Я упаковала одну большую сумку — самое необходимое для себя и Стёпы. Одежда, памперсы, смесь, документы. Всё остальное, книги, мои безделушки, детские игрушки, осталось там, в её идеальной, вымороженной квартире. Лёша метался по коридору.
— Катя, остановись! Куда ты пойдёшь? С ребёнком! рассмотрим!
— Обсуждать нечего, — сказала я, не глядя на него. Надевала на сына комбинезон. Руки не дрожали. — Твоя мать всё сказала очень понятно. Это её дом. Мы уходим.
— Но где вы будете ночевать?!
— Это теперь не ваша забота, — бросила я через плечо.
Я выкатила коляску в подъезд. Дверь в квартиру оставалась открытой. В проёме стояла Надежда Петровна. Её уверенность пошатнулась. Она явно ждала слёз, униженных просьб, а не этого тихого, стремительного сбора.
— Ты сгоряча делаешь, — сказала она, но в голосе уже не было прежней силы. — Ребёнка на улицу…
— Он не на улице. Он со мной, — перебила я. Взяла сумку на плечо. — Лёша, ты с нами?
Он посмотрел на мать. Потом на меня. Его лицо исказила гримаса мучительной боли.
— Я не могу её одну… Ты же понимаешь…
— Да, — кивнула я. — Понимаю. Окончательно.
Лифт медленно ехал вниз. Стёпа заснул в коляске. Я вышла на холодную осеннюю улицу, прислонилась к стене подъезда. Только сейчас по телу пошла дрожь. Куда? У меня в городе только сестра Аня, да и та живёт на другом конце, в однокомнатной квартире. До зарплаты ещё десять дней. В кармане — две тысячи рублей.
Я достала телефон. Позвонила Ане.
— Выгоняют, — сказала я, и голос сломался. — Помоги.
Через сорок минут её машина резко остановилась у тротуара. Она выскочила, молча загрузила коляску и сумку в багажник, усадила меня на пассажирское сиденье.
— Замолчи и не думай ни о чём, — коротко сказала она. — Всё будет.
В её тесной, но уютной однушке пахло корицей и спокойствием. Она уложила Стёпу на свою кровать, заварила мне крепкого чая и села напротив.
— Рассказывай с начала.
Я рассказала. Всё. Без слёз, сухо, как отчёт. Аня слушала, кусая губу.
— Дурак твой Лёша, — выдохнула она, когда я закончила. — Маменькин сынок. А свёкруха — царь и бог. Ты правильно сделала, что ушла. Один вопрос: что будешь делать?
— Не знаю, — честно призналась я. — Искать съёмную. Работать больше.
— Съёмную с ребёнком и без мужа? На одну твою зарплату? — Аня покачала головой. — Оставайся здесь. Пока не встанешь на ноги. Мы как-нибудь.
Я осталась. На неделю. Аня работала сутками, я сидела с двумя детьми — своим и её пятилетней дочкой Машей, когда та не была в саду. Квартира превратилась в проходной двор, но в этом был живой, тёплый хаос, а не мёртвый порядок под присмотром.
Лёша звонил каждый день. Сначала оправдывал мать: «Она нервничает, возраст». Потом умолял вернуться: «Я поговорю с ней, она обещает не лезть». Потом злился: «Ты разрушаешь семью из-за своего самолюбия!»
Я слушала и вешала трубку. Однажды сказала: «Ты разрушил её сам, когда не нашёл в себе сил защитить нас. Когда позволил матери выгнать твою жену и сына на улицу. Не звони, пока не поймёшь, в чём ошибся».
Через неделю Аня принесла мне ключи.
— Это мастерская в нашем же районе. Хозяйка — моя подруга. Она уезжает в командировку на полгода, ищет ответственных жильцов за символическую плату. Я поручилась. Там мебели минимум, но чисто.
Я переехала. Моя первая собственная, пусть и временная, территория. Двадцать квадратных метров свободы. Первую ночь я не спала. Прислушивалась к тишине. Ничьих шагов за стеной, ничьих вздохов, ни запаха табака. Только дыхание сына.
Наутро я составила план. Взяла два дополнительных проекта, хотя это означало работать по ночам. Записала Стёпу в ясли на неполный день — квоту выбила через знакомых. Стало невыносимо тяжело. Деньги уходили на аренду, еду, няню. Я валилась с ног. Но засыпала с мыслью: «Это мой выбор. Моя ответственность. Моя жизнь».
Мама, узнав, примчалась из своего города. Привезла кастрюли, тёплое одеяло и полпакета гречки.
— Молодец, — сказала она просто, обнимая меня. — Выстояла. Теперь держись.
Эти слова стали фундаментом. Я держалась.
Прошло три месяца. Жизнь вошла в жёсткий, но понятный ритм. Я научилась всё успевать. Нашла постоянную удалённую работу. Сняла с депозита свои старые накопления и купила хорошую коляску-трансформер. Маленькие победы.
И вот в пятницу вечером, когда я готовила Стёпе пюре, в дверь позвонили.
Я открыла. На пороге стоял Лёша. Без пальто, в помятой куртке. За ним, чуть поодаль, — Надежда Петровна. Она выглядела меньше ростом и старше. В руках у неё был целлофановый пакет.
— Можно? — глухо спросил Лёша.
Я отступила, впуская их. Моя мастерская показалась мне вдруг очень маленькой. Стёпа, сидевший в шезлонге, узнал отца и заулыбался, замахал ручками.
Лёша подошёл, поднял его, прижал к себе. Закрыл глаза.
— Я снял комнату, — сказал он, не отпуская сына. — Устроился на постоянную работу. На двух, на самом деле.
Я молчала.
— Я ушёл от мамы, — выдохнул он, глядя на меня. — Не смог там больше жить. После того как вы ушли… стало пусто. И тихо. Невыносимо тихо.
Надежда Петровна стояла у входа, не решаясь ступить дальше. Она оглядывала комнату — заставленную, но чистую. На столе — мой ноутбук и стопка пеленок. На миниатюрной кухне — кастрюлька с пюре.
— Я… я принесла Стёпе домашнего творога, — она неуверенно протянула пакет. — Сама сделала.
Я взяла пакет, кивнула. Поставила на стол.
— Зачем вы пришли? — спросила я.
Лёша осторожно опустил сына обратно в шезлонг.
— Я хочу… хочу попробовать снова. На новых условиях. Мы можем снять что-то вместе. Я буду помогать. Я всё осознал.
— Что именно ты осознал? — мой голос прозвучал спокойно, почти бесстрастно.
Он помолчал, подбирая слова.
— Что я был трусом. Что позволил разрушить свою семью. Что мама… он обернулся к ней,, что мама не всегда права. И что её любовь — она удушающая.
Надежда Петровна сжала губы. Глаза её наполнились влагой, но слёзы не потекли. Она была не из тех, кто плачет при чужих.
— Я не прошу прощения, — сказала она неожиданно. Её голос был хриплым. — Я, наверное, не умею. Но я… я вижу, что ты справляешься одна. И он, она кивнула на Лёшу, он без вас жить не может Совсем.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как на плите булькает кастрюля.
— Я не вернусь в ту квартиру, — сказала я. Чётко и ясно. — Никогда. Вы можете приходить к сыну. Сюда. В гости. По договорённости. Это мой дом. И здесь будут мои правила.
— Какие? — спросил Лёша, и в его голосе мелькнула надежда.
— 1.. Никаких командных тонов. Никаких «я лучше знаю». Здесь я принимаю решения за себя и своего ребёнка. 2.. Если вы не согласны с чем-то — говорите спокойно. Как со взрослыми людьми. 3.. Курение — только на улице, в ста метрах от подъезда. Если правила не подходят — дверь там.
Я посмотрела на Надежду Петровну. Она выдержала мой взгляд и медленно кивнула.
— Я… я попробую, — сказала она. Не «согласна». Не «принимаю». «Попробую». Для неё это было максимальной уступкой.
— И я, — быстро сказал Лёша. — Катя, дай шанс. Начнём всё с чистого листа.
Я посмотрела на сына. Он увлечённо жевал резинового жирафа и смотрел на нас большими синими глазами. Потом перевела взгляд на Лёшу. На его испуганное, вымученное лицо. На его руки, которые всё ещё хотели тянуться ко мне.
— Не с чистого, — поправила я его. — Со старого, грязного, исписанного вдоль и поперёк. Но писать на нём будешь не только ты. И не только твоя мать. Буду я. Равная. На равных.
Он кивнул, словно боясь, что я передумаю.
— Хорошо. На равных.
Они пробыли ещё час. Лёша играл с сыном. Надежда Петровна сидела на стуле, молчала и наблюдала. Потом они ушли, договорившись о звонке в понедельник.
Я закрыла дверь, повернула ключ. Прислонилась лбом к прохладному дереву. Тишина. Моя тишина.
Потом подошла к Стёпе, взяла его на руки. Поднесла к зеркалу в прихожей. Мы смотрели на наше отражение — я и он. Я улыбнулась. Он, поймав мою улыбку, радостно загукал и схватил меня за прядь волос.
— Ничего, сынок, — прошептала я. — Теперь всё будет по-честному. Или никак.
