Обычный визит к дочери обернулся для Виктории шоком: на столе лежали таблетки. — Я предохраняюсь, мама. Ребёнок сейчас — это слишком большой риск, — объяснила Таня. Мать вспоминает свою жизнь, войну бабушки, спешку времени… А дочь отвечает спокойно: — Если детей не будет — я это приму…
Без детей — тоже нормально
Виктория толкнула входную дверь ключом, который Таня так и не забрала у неё после свадьбы. В прихожей пахло свежесваренным кофе и чем-то сладким — кажется, ванильными булочками из заморозки, которые Таня любила разогревать по утрам.
Обычное субботнее утро. Ничего не предвещало беды.
— Мам, ты рано, — голос дочери донёсся из кухни. — Я ещё даже не причесаться не успела.
Виктория улыбнулась про себя. Таня в тридцать семь выглядела лучше, чем в двадцать пять: кожа чище, осанка увереннее, глаза спокойнее.
Карьера, как она сама говорила, наконец-то перестала её жрать заживо. Три года назад, когда она выходила замуж за Сашу, Виктория впервые за долгое время почувствовала, что может выдохнуть.
Всё сложилось. Почти.
Она прошла на кухню, поставила сумку с домашними котлетами на стул. Таня стояла у плиты в растянутой футболке и шортах, волосы собраны в неряшливый пучок. На столе, между сахарницей и телефоном, лежала почти пустая упаковка таблеток.
Розовая полоска фольги с выдавленными ячейками. Виктория узнала их сразу — те же, что когда-то пила сама, только тогда они назывались иначе и стоили дороже.
Она хотела промолчать. Действительно хотела.
— Это что, от головы таблетки? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко.
Таня даже не обернулась.
— Нет, мама. Это контрацептивы.
Слово упало между ними, как монета на стеклянный стол. Чётко, звонко, без вариантов для толкования.
Виктория медленно опустилась на табурет. Сердце стучало где-то в горле.
— То есть… вы не планируете детей?
Таня наконец повернулась. В руках у неё была кружка с недопитым кофе. Она пожала плечами — тот самый жест, который всегда выводил Викторию из себя ещё в подростковом возрасте дочери.
— Сейчас точно нет. Мир слишком… — она поискала слово, — хрупкий. Всё время что-то ломается. Войны, климат сходит с ума, экономика трещит. Зачем плодить новых людей в такое время?
Виктория смотрела на неё и не узнавала. Нет, внешне — всё та же Таня. Те же тёмные брови, чуть вздёрнутый нос, привычка откидывать прядь за ухо. Но внутри — чужая логика. Холодная. Выверенная. Как презентация на совете директоров.
— У тебя есть всё, Танюш, — тихо сказала Виктория. — Квартира ваша, не съемная. Машина новая. Саша… Саша ведь тебя любит. Работу ты обожаешь. Что ещё нужно, чтобы решиться?
Таня поставила кружку, скрестила руки.
— А помнишь, ты рассказывала, как бабушка рожала в сорок четвёртом? Без света, без врача. И ничего — и выжила, и вырастила троих. Я помню эту историю. Но я не хочу быть той женщиной, мама. Я не хочу проверять, насколько я выносливая.
Виктория почувствовала, как в груди что-то сжимается — не боль, а именно сжатие, будто кто-то выдавил воздух.
— Это разные вещи, — возразила она. — Тогда не было выбора. А у тебя он есть. И ты его… не используешь.
Таня улыбнулась — коротко, почти снисходительно.
— Выбор — это когда ты можешь выбрать и не пожалеть. А если я рожу, а потом буду каждый день думать, что зря? Что обрекла человека на жизнь в этом бардаке? Это тоже будет выбор. Только уже необратимый.
Они молчали. За окном проехала машина с громкой музыкой. Кто-то на улице громко засмеялся.
Виктория вспомнила себя в тридцать семь. Она тогда уже растила Таню — милую школьницу с двумя косичками и вечными вопросами почему. Муж работал на двух работах, они жили в съёмной двушке с протекающим потолком, и всё равно казалось, что жизнь только начинается.
Она не спрашивала себя, подходящее ли время. Она просто жила. И рожала. И боялась. И радовалась. Всё сразу.
— Время летит очень быстро, — сказала она наконец. Голос дрогнул. — Я ведь тоже думала: потом, ещё успею. А потом просыпаешься — и тебе уже тридцать семь. Ещё чуть-чуть — и будет поздно. Биология не спрашивает твоего мнения о мире.
Таня подошла ближе, присела напротив. Её глаза были спокойными. Слишком спокойными.
— Если будет поздно — значит, так и должно быть. Я не хочу рожать из страха, что потом поздно будет. Это плохая причина.
Виктория почувствовала, как слёзы подступают — горячие, ненужные.
— А я? — вырвалось у неё. — Ты подумала обо мне? Я хочу внуков, Тань. Хочу держать на руках маленького человечка, который будет пахнуть тобой и Сашей. Хочу слышать, как он зовёт меня бабушкой. Это эгоистично, да. Но я не могу притворяться, что мне всё равно.
Таня долго молчала. Потом протянула руку и накрыла ладонь матери своей.
— Я знаю, что тебе больно. Но я не могу родить ребёнка для того, чтобы тебе было не больно. Это неправильно. Почему ты не понимаешь?..
Виктория смотрела на их сцепленные руки. Пальцы дочери длинные, ухоженные, с коротко стриженными ногтями — руки женщины, которая привыкла держать всё под контролем. Её собственные — уже с первыми возрастными пятнами, с морщинками на суставах.
— Он тебя не бросит? — спросила она тихо. — Даже если детей не будет?
Таня улыбнулась — на этот раз мягче.
— Он уже обещал. И я ему верю. Мы об этом говорили. Много раз. Он хочет быть со мной. Не с функцией мама моих детей. Со мной.
Виктория кивнула. Медленно. Будто проверяла, помещается ли эта мысль в её голове.
Они просидели так ещё долго. Кофе остыл. Булочки так и остались нетронутыми.
Когда Виктория собиралась уходить, Таня вдруг обняла её — крепко, почти до боли.
— Я тебя люблю, мам, — сказала она в плечо. — Даже если мы не увидим друг друга в одной роли — бабушка и мама.
Виктория закрыла глаза. В горле стоял ком.
— Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — И всегда буду. Даже если… даже если всё будет не так, как я мечтала.
Она вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Фонари уже горели. Где-то вдалеке играла музыка — такая же громкая, беззаботная, как и час назад.
Виктория шла к остановке и думала, что, наверное, никогда не перестанет надеяться. Это материнское — надеяться вопреки всему. Даже вопреки словам собственной дочери. Даже вопреки её спокойной, выверенной, взрослой правде.
Но в первый раз за много лет она почувствовала, что, возможно, придётся научиться любить не только ту Таню, которую она придумала в своих мечтах. А ту, которая уже есть. Которая выбрала жить без детей. Которая считает, что так правильно.
И это, наверное, будет самым трудным уроком в её жизни.
Она села в автобус, прижалась лбом к холодному стеклу и долго смотрела, как за окном проплывают чужие освещённые окна. В каждом из них — своя маленькая правда. Своя боль. Своя надежда. Своя история.
И ни в одном из них нет гарантий, что всё будет именно так, как хочется…
