Свекровь считала меня дойной коровицей, соседка — падшей, и все они хотели, чтобы я сгнила в той деревне, но теперь я им вежливо улыбаюсь с того самого места

Свекровь считала меня дойной коровицей, соседка — падшей, и все они хотели, чтобы я сгнила в той деревне, но теперь я им вежливо улыбаюсь с того самого места

Анна шла по деревенской дороге, ощущая под ногами упругость утрамбованной земли, еще хранящей ночную прохладу. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву раскидистых кленов, золотистыми бликами ложился на ее новое пальто из тонкой шерсти цвета спелой сливы. Она двигалась легко и уверенно, ловя на себе взгляды, скользившие из-за заборов и приоткрытых ставен. Ее путь лежал вперед, к новому дню, к жизни, которая, казалось, заново начиналась после долгой и суровой зимы.

— Гляди-ка! Аннушка! Да куда это она путь держит, такая нарядная?
— К своим, должно быть, навестить. Видали, какая стала? Продавщица, поди, а выглядит — хоть сейчас в кино снимай! Сказывают, нашла себе покровителя в городе, вот он ее и приодел.
— Брось, не может быть! Кому она сдалась, с ребяческим-то, да и образования особого нет.
— А пальто-то присмотри! Какое пальто! Эх, зажиточно нынче живет! Эй, Анна, чего проходишь, не здороваясь?

Женщина остановилась, плавно повернула голову и, встретившись взглядом с говорящей, спокойно и с достоинством кивнула.

— Здравствуй, тетя Ирина. А ты все так же всеми делами переживаешь, кроме своих собственных?
— А чего о своих-то печалиться? У меня все ладно да складно. Муж дома, сыт, доволен, дочь Зоя в городе пристроена. Во дворе чистота, порядок. Не о чем тужить!
— Что ж, Зою я в городе видела. Она вам привет передавала. Уезжает она, с мужем. Скоро у них ребеночек должен родиться.

Анна мягко улыбнулась, еще раз кивнула в знак прощания и двинулась дальше, оставляя за спиной Ирину Егоровну, которая стояла с открытым от изумления ртом.

— Какой ребеночек? Что ты городишь? Какой муж?!

Но Анна не обернулась и не стала ничего объяснять. Пусть сами разбираются в хитросплетениях чужих судеб.

…В деревне Анна не жила уже давно. Это отсутствие многим давало повод для пересудов и осуждения. Как же так, муж всего полгода как погиб, а молодая вдова, недолго погоревав, собрала нехитрые пожитки и уехала в город, оставив свекрови, Галине Степановне, своего сына, Алексея. Мальчишке тогда едва исполнилось пять лет.

— И куда это ты собралась? Горе-то тебе рассудок совсем затуманило? — причитала свекровь, наблюдая, как невестка укладывает в клетчатый чемодан скромные платья и кофты. — Алешка скучать будет, да и ты сама где приткнешься, кем?

Галина Степановна тосковала по сыну. Нелепый случай на лесопилке оборвал его жизнь в одно мгновение. Потом приходил председатель, задавал какие-то скользкие, витиеватые вопросы, всем своим видом показывая, что лучше бы семье не копаться в деталях. Анна сразу почувствовала фальшь. Она стала потихоньку выяснять, что же случилось на самом деле. Мужики отмалчивались, отводили глаза. Лишь старый Никифор, известный всему селу своей слабостью к бутылке, велел ей зайти вечерком, усадил за поскрипывающий кухонный стол, плеснул себе и гостье по рюмке темной, пахнущей травами настойки, выставил миску с хрустящими солеными огурцами, квашеной капустой, душистый вареный картофель в мундире. Кивнул, мол, ешь, не стесняйся. А потом, после третьей, выпитой «за упокой», поведал, что Максим, Аннин муж, повздорил с сыном председателя, Кириллом. Из-за чего — не сказал. Но во время той ссоры Максима толкнули, он оступился и ударился виском об острый угол станка… А всем потом объявили, что у него просто голова закружилась, вот и упал. Председатель всех запугал, пригрозил увольнением, если кто проболтается. А куда идти, когда вокруг все рушится и работы нет? Вот и молчали мужики, глотая обиду и страх.

— Да ты пей, пей, Аннушка. Легче станет, — бормотал Никифор, наливая еще. Он причмокнул, хлопнул себя по коленке и опрокинул рюмку. В молодости он мог пить много, почти не хмелея, получая странное утешение в этом ритуале. Теперь же, одряхлев, быстро терял связь с реальностью, тело его обмякало, а на глаза наворачивались слезы раскаяния за бесцельно прожитую жизнь. И сейчас, закусив огурцом, он захныкал, вытирая скудные слезы грязным клетчатым платком, потянулся к Анне, ища утешения, но та отвернулась. Она закрыла глаза, глубоко и тяжело вздохнула, словно пытаясь выдохнуть всю накопившуюся боль, а затем, резко вскочив, выбежала из темной, пропахшей плесенью и самогоном избы.

Дом председателя стоял на отшибе, у самого начала улицы, выделяясь свежей краской на заборе. Анна, слегка запыхавшись, подошла к калитке, дернула за скобу — было заперто.

— Выходи, Андрей Васильевич! Выходи, говорю, а не то будет хуже!

В одном из окон мелькнул свет, затем выглянуло испуганное, осунувшееся лицо.

— Чего шумишь, Анна? Иди спать, ночь на дворе!
— Не уйду. Не уйду, пока правду не услышу. Кирилла своего выгородил? Думаешь, так с рук сойдет? Убийцы вы! Трусы несчастные, гнильем пропахшие! Давай сюда его! Я вам глаза выцарапаю!

Анна с силой толкнула калитку, та жалобно заскрипела, зашаталась на петлях, но не поддалась. Андрей Васильевич, юркнув обратно в сени, наскоро натянул брюки, застегнул рубашку дрожащими пальцами, шикнул на перепуганную жену и вышел во двор.

Он приблизился к забору и презрительно оглядел женщину с ног до головы.

— У, да ты, я смотрю, под хмельком! А я-то думаю, откуда такая прыть…
— А где Кирилл? Где твой сынок? Пусть выйдет, расскажет, как мужа моего, как…
Анна не смогла сдержаться. Слезы, которые она копила в себе все эти месяцы, хлынули наружу. Она сползла на мокрую от росы траву, опустилась на колени и зарыдала — горько, безутешно, по-бабьи, как не позволяла себе дома, боясь напугать маленького Алешу. Ее плечи сотрясались от рыданий, она что-то бормотала сквозь слезы, стонала, а потом, подняв на председателя полный ненависти и боли взгляд, закричала, что не оставит его, что докопается до истины любой ценой…

— Да одумайся ты! Сын у тебя есть! Вот вызову милицию, за пьяный дебош родительских прав лишат, Алешку отберут, останешься ни с чем. Иди домой, глупая баба! Иди, завтра поговорим.

Анна мотала головой, стирая ладонью мокрые от слез щеки.
— Не запугаешь! Слышишь, ты, бочка пузатая! — председатель действительно был грузным и приземистым. — Давай сюда своего Кирилла! Сейчас же!

Она вскочила и с новой силой принялась трясти калитку, пытаясь вырвать ее из петель. Андрей Васильевич в испуге отпрянул, потом, сделав над собой усилие, шагнул вперед, схватил Анну за плечи, притянул к себе так близко, что она почувствовала запах табака и лука, и прошипел прямо в ухо:

— Да бабник твой Максим был! Юбку они с Кириллом не поделили, ссора вышла. Хочешь, всю подноготную выложу? Вся деревня узнает, как он в соседнее село, к тамошней фельдшерице наведывался, как тебе врал, что на работе ночует, как…
Анна судорожно всхлипнула, прижала ладонь к губам и зачастила отрицательно качать головой.
— Неправда! Не смей так говорить! Не имеешь права!
Она размахнулась и ударила кулаком прямо в щеку председателя. Тот ахнул, пошатнулся и тяжело плюхнулся на сырую траву.
— Да все знают! Все, одна ты, как слепая котяра, ничего не видела! — выкрикнул он, потирая ушибленное место. — Вся округа в курсе похождений твоего Максима была!

На крик выбежала жена председателя, принялась поднимать супруга, поскальзываясь в резиновых галошах. В дверях избы показался и сам Кирилл, мрачно наблюдая за происходящим. В соседних окнах заколыхались занавески. А Анна, закусив до крови губу и гордо вскинув подбородок, зашагала прочь по темной дороге, чувствуя, как ноют и пульсируют костяшки пальцев, сведенные в кулак. Боль была острой, живой, она то затихала, обманывая, то накатывала с новой силой.

«Болит… Значит, жива еще… Значит, не окаменела совсем… Ох, Максим, Максим, что же ты натворил… Что ты нам всем оставил…» — мысли путались и метались в голове, вырываясь тихими всхлипами и дрожью в плечах.

Анна долго бродила по спящим улицам, пока не успокоилось дыхание и не перестали дрожать руки. Нужно было приходить в себя, собирать по кусочкам растерзанную душу.

— Вернулась? — свекровь встретила ее осуждающим взглядом, пока та снимала плащ и переобувалась в стоптанные домашние тапочки. — Алеша приболел, горит весь, а ты ходишь, неизвестно где пропадаешь! Да ты пьяная что ли? Дыхни!

Анна горько усмехнулась.
— Максима поминали с дедом Никифором. Он мне тут такое про нашу с ним жизнь рассказал… Диву далась…
Брови Галины Степановны поползли вверх, глаза забегали, избегая встречного взгляда.
— А-а-а, так и ты… все знала? — протянула она, и в ее голосе прозвучало нечто похожее на облегчение. — Покрывала сыночка, да? Вот через эту его неверность он и погиб, не иначе…
— Замолчи! Сию же секунду замолчи! — зашипела Анна. — А ты думала, на тебя, костлявую да вечно уставшую, он глаз положит? Как была неказистой, так и осталась! Иди лучше, Алешку посмотри, совсем раскис, пока ты по подворотням шляешься!

Знала… Значит, мать знала все. Может, и не одобряла, но перечить любимому сыну не стала. Неужели, если Алеша, когда вырастет, будет вести себя так же, Анна найдет ему оправдание? Пожалеет? Или просто промолчит, махнув рукой?

«Нет! Прокляну, отрекусь, но такого сыну не прощу!» — мысленно покачала головой Анна, взяла на руки горячего, взмокшего от пота мальчика, прижалась щекой к его лобику. Огонь…

Болезнь сына на время отвлекла Анну, заставила забыть о своих обидах и боли. Но когда Алексей пошел на поправку, тягостные мысли вернулись с новой силой. Теперь ей всюду чудились взгляды: сочувственные, насмешливые, равнодушные. Слова свекрови врезались в память, как заноза, саднили душу, не давая покоя.

…Ближе к зиме, дождавшись, когда Алеша уснет, Анна села напротив Галины Степановны, долго молчала, собираясь с мыслями, а потом, сделав глубокий вдох, твердо сказала:

— В город я уеду. Устроюсь там, работу найду. Алеша пока побудет с вами. Как все наладится — заберу.
Галина Степановна замерла, оторвавшись от раскладки пасьянса на столе, мельком взглянула на невестку:
— Ерунду не городи. Сиди уж тут, дел невпроворот.
— Нет, я уеду. Не могу я здесь больше. Деньги вам буду высылать на Алешу.
— Значит, муж в земле, а ты — на всех парусах? Ребенка на попечение старухам? Все вы в город подались. Вон, Зоя Власова тоже чемоданы кружит… И что вам там, рай земной, что ли? А тут кто работать будет? Пить-есть любите, а за скотиной старухи пусть ходят? Ты на мои руки посмотри! — свекровь сунула под нос Анне свои огрубевшие, в глубоких трещинах ладони. — В трещинах все, зудят да болят, а я работаю. На вас, перелетных птиц…
Анна отвернулась.
— Ну и бросай! Бросай нас с внуком! Не любила ты нас, Максима в землю упекла, теперь за легкой жизнью машешь…
Галина Степановна всхлипнула. Ее мир рушился. Нет сына, ее ненаглядного, нежного. Бывало, придет он с работы, сядет рядышком, как в детстве, притулится к плечу и шепчет: «Мама… Мамочка…» А у нее сердце таяло от любви. Потом в доме появилась Анна. Полюбить ее Галина так и не смогла, даже после рождения внука. Но зато дом был полон, все были при ней, все под ее присмотром, семья как семья…
А теперь все кончается. Все идет прахом.

…За легкой жизнью уехала Анна… Да, не нужно вставать затемно, не гнать скотину в поле, не месить грязь в резиновых сапогах. Забот, может, и меньше, но в большом городе такие, как она, никому не были нужны.

Анна и Зоя, две беглянки из одного села, сняли одну тесную комнатушку на двоих, сложив все скудные сбережения в общий котел. Зоя, пользуясь своими связями, устроила их с Анной продавщицами в новый галантерейный магазин. Дело несложное — считать обе умели, улыбаться покупателям — тоже.

Анну поставили за прилавок с нитками, пряжей, пуговицами и прочей мелочью для рукоделия. Зоя, девушка видная, статная, с бойким характером, заняла место в парфюмерном отделе. Возле нее всегда крутились мужчины, провожали, встречали, а она лишь игриво стреляла глазками и кокетливо поводила плечами, но ночевала всегда в своей комнате, вместе с Анной.

В деревне они почти не общались. Лишь когда Галина Степановна обмолвилась, что и Зоя собирается в город, Анна сама пришла к ней договариваться о совместном отъезде.

— А Алеша как же? С ребенком тебя никуда не возьмут. Можно, конечно, в садик устроить, но сначала работу найти надо, — прищурившись и подводя глаз стремительной линией, проговорила Зоя.
— Алеша останется тут. С бабушкой. Буду навещать, деньги присылать.
— А что ж тут-то не останешься? Галина не вечна, дом все равно твой будет. А что сплетни ходят — дави их. Мало ли кто что говорит!
— И ты знаешь? Ну, про Максима моего и ту фельдшерицу… — Анна поморщилась.
— Я? Знаешь, я в то, чего своими глазами не видела, не верю. Нет, сплетни — это одно, а факты — другое. Максим на тебя всегда как завороженный смотрел. Идешь ты по улице — он шею свернет, пока не проводит взглядом. Придешь на танцы — он сразу оживает, весь светится…
Зоя вдруг отвлеклась от зеркальца, повернулась к Анне и, положив ей руку на плечо, сказала мягко:
— Понимаешь, его уже нет. Сохрани о нем хорошее, только это и помни… Чтобы потом Алеше рассказывать… А все плохое, черствое, если и было, пусть останется с другими. А ты живи дальше. Ладно, поедем вместе, может, так и правда лучше. У меня в городе знакомый есть, магазин галантерейный открывает, продавцов ищет. Пойдешь?
Анна кивнула, в глазах у нее блеснула надежда.
— Спасибо, Зоя. Я тебе обязана буду.
— Брось! Все хорошо будет, это я тебе говорю!..

Так и решили.

…И вот уже Анна уверенно, с легкой улыбкой помогает покупательницам выбрать нитки в тон ткани, советует, какая пряжа лучше для детского свитера. Шить она умела, хотя особой любви к этому занятию не питала. Но швейная машинка в доме была, первые штанишки и курточки для Алеши она строчила сама, себе платья выкраивала по старым журналам. Директор магазина, Роман Павлович, тот самый знакомый Зои, был Анной доволен, иногда даже премировал.

Зою он и вовсе задаривал флакончиками духов и образцами новой косметики. Анна сначала думала: «Какой хороший родственник, не зря говорят, земляки друг за друга горой стоят».

— Зоя, а почему твой знакомый к себе тебя не позвал? Комнату снимаешь, ютишься, а у него, говорят, квартира большая.
Зоя пожала плечами, рассмеялась легко и беззаботно, а потом, наклонившись к сидящей за столом подруге, прошептала:
— Ты что, до сих пор не поняла? Ну ты, Аннушка, наивная! Будь он мне родственником, хоть раз в деревне появился бы, родня ведь! Ты об этом не думала? Ха, знакомый…
— Так ты с ним… Ты ему… — Анна скривилась, будто от вкуса чего-то кислого и неприятного.
— Да. Зато у нас с тобой есть работа, стоим себе спокойненько, людям улыбаемся. А у других, слышала, что?
— Нет. А что? — растерянно спросила Анна.
— Если недостача, если товара не досчитаются, платят со своей зарплаты. Нас Роман Павлович бережет. Но это до тех пор, пока я с ним. Ну и вон, ткань дал, на платье, посмотри, какая!

Зоя метнулась к своей кровати, развернула сверток и вынула оттуда материю глубокого, бархатисто-синего цвета. Ткань переливалась под светом лампы бирюзовыми и фиолетовыми отсветами.
— Ну? Нравится? Синтетика, а какая мягкая, потрогай!
Зоя сунула кончик материи Анне в руки, но та отдернула ладонь, будто ее обожгли.
— Брезгуешь теперь? — Зоя пожала плечами, а потом вдруг заплакала, размазывая по щекам свежие румяна. — Я плохая, да? А ты хорошая. Ты вдова несчастная, а я — подстилка. Ну, что молчишь, скажи! Да я, чтобы из родного дома, из той ямы, выбраться, на все была готова. Через Романа, так через Романа. И пусть! Рассказывай теперь всем, мне все равно!

Анна, испуганно вскинув брови, обняла подругу, та прижалась к ее плечу, всхлипывая и бормоча сквозь слезы.
— Меня мать била. Понимаешь? Как отец напьется, она на мне отрывалась. Весь этот самогон проклятый, ненавижу! Папка у меня калека, ты знаешь. Работать не мог. Настойки всякие делал, самогон гнал по своему рецепту, продавал. Тем и жили. Мать злилась, его не трогала — он ногами слаб, а вот руками… А рядом была я. Посмотри! Нет, ты посмотри!
Она расстегнула платье и показала Анне спину. Полосы от ремня, старые и новые, переплетались на ее коже страшным узором.

О Романе Павловиче они больше не заговаривали.

Как-то в субботний вечер, после закрытия магазина, подруги решили сходить на танцы в местный Дом культуры. Обе в синих платьях, на каблучках, с тщательно уложенными волосами, они были похожи на двух сестер. Парни заглядывались, их подружки хмурились. Небольшой городок не баловал изобилием женихов.

Николай заметил Анну не сразу. Он был сосредоточен на нотах, расставленных перед ним на пюпитре. В глазах слегка плыло после вчерашнего праздника у друга, но играть в ДК он обещал давно, и вот теперь, трубач местного оркестра, изо всех сил старался не сфальшивить.

Анна остановилась совсем рядом с эстрадой. Она любила живую музыку, просто слушала, даже не думая танцевать. Да и не с кем было. Вокруг — молодежь, а ей уже тридцать два, не до выкрутасов… Завтра поедет к Алеше, накупила ему гостинцев — леденцов, новую куртку, сапожки, игрушечный грузовик, о котором он так мечтал…

— Галине Степановне надо что-то! — вдруг с испугом вспомнила она. У свекрови на неделе день рождения!

Отношения после отъезда стали прохладными. Галина Степановна здоровалась сухо, молча наливала чай, вздыхала, сетовала, что Алеша скучает, а потом уходила к себе. Анна играла с сыном, гуляла, купала его, а потом, отрывая от себя его цепкие ручонки, обещала, что скоро заберет, что нужно только немного подождать…

Алеша обожал мать. Между ними была особая, тихая связь, не требующая лишних слов.

— Не успею! Все магазины уже закрыты! — Анна заспешила к гардеробу.
— Девушка! Девушка, подождите! — Николай, отыграв последние аккорды, сказал коллегам, что пойдет перекурить. В зале включили магнитофон, и пары снова закружились в танце.
— Что? Простите, вы мне? — Анна обернулась.
— Да, вам. Извините, я хотел пригласить вас танцевать, а вы… Уходите так скоро?
Анна поискала глазами Зою, но той не было видно.
— Да, мне нужно купить подарок свекрови. Завтра еду в деревню к ней и к сыну, а магазины закрываются… — она взглянула на часы, — очень скоро.
— Так давайте поспешим! Где ваш номерок?
Николай ловко выхватил из ее рук картонный жетон, перепрыгнул через невысокое ограждение и через мгновение вернулся с ее пальто.
— Ваше? Надевайте, бежим!
Анна растерянно натягивала пальто, путаясь в рукавах, потом почувствовала, как мужчина аккуратно нахлобучил ей на голову берет.
— Но куда? Куда мы пойдем? Я вас даже не знаю!
— И я вас тоже. Но это же интересно! Бежим!..

…Галина Степановна, отогнув краешек занавески, наблюдала, как Анна открывает калитку и пропускает вперед какого-то незнакомого мужчину. Тот что-то весело говорит, смеется, в его руках — несколько увесистых сумок.

Алеша, услышав голос матери, наскоро натянул куртку и выскочил на крыльцо.
— Мама! Мама! Приехала! За мной приехала! — мальчишка прыгал от восторга, потом заметил незнакомца и притих, уставившись на него широко раскрытыми глазами.
— Алеша, познакомься, это мой друг, Николай. Он музыкант.

Они вошли в дом. У стола, плотно сжав губы и сложив руки на груди, стояла Галина Степановна.
— Добрый день, — бодро поздоровался Николай. — Меня Николаем зовут.
Он протянул руку. Женщина демонстративно отвернулась.
— Галина Степановна! — Анна, помогая раздеваться сияющему Алеше, взглянула на свекровь. Та стояла недвижимо, платок накинут резко, без единой складочки.
— Что, Анна? Что ты хочешь сказать?
— Я приехала. Вы не рады?
— Привезла ухажера, а мне радоваться? Может, поклоны ему бить? Как вас там? Николай?
— Вы совершенно правы. Николай. Что ж, Анна, я, пожалуй, поеду. Завтра лекции, нужно быть в форме.

Николай, подмигнув Алеше, легонько поцеловал Анну в щеку и направился к калитке. Его провожали любопытные взгляды соседей из-за заборов.

Анна покраснела. Галина Степановна, покачав головой, молча удалилась в свою комнату. Только Алеша не чувствовал напряжения, его сердце колотилось лишь оттого, что в одной из сумок угадывались очертания долгожданного игрушечного грузовика.

…Через три дня, когда Анна уже уехала, Галина Степановна, сев за стол, развернула оставленный ей сверток. Подарок…
Ее муж никогда не дарил подарков, считал это барскими замашками. Лучший подарок, говаривал он, — это крепкий дом, где не скрипят ступени и не течет крыша.
Женщина бережно шуршала оберточной бумагой. И сердце ее, по-детски, замирало в предвкушении чуда.
Внутри лежала фарфоровая статуэтка. Белая лошадь, лежащая на зеленой траве, покрытая нежнейшей перламутровой глазурью. Грива ее была выкрашена в серебристо-серый цвет, а глаза — словно два крошечных сапфира. Рядом с ней притулился маленький рыжий жеребенок, тыкавшийся мордочкой в круп матери.
Галина Степановна ахнула. Такая же статуэтка была у нее в детстве. Дед привез с ярмарки, сказал — на забаву внучке. Она ставила ее напротив кровати и подолгу любовалась по вечерам. Потом статуэтку пришлось продать — нужны были деньги на хлеб. Вернувшись из школы и не найдя любимой лошадки, девочка забилась в сарай и проплакала там дотемна — и от обиды, и от внезапного понимания, как жестока и сложна бывает жизнь…
…Галина Степановна провела пальцем по мордочке жеребенка. Под подушечкой пальца ощутилась крошечная шероховатость — то ли заводской брак, то ли след времени. Она перевернула статуэтку. Там, где должно было быть клеймо, откололся маленький кусочек. В детстве этот скол напоминал ей след мышиной лапки.
— Она… Это же она… — прошептала женщина, и слезы покатились по ее щекам. — Надо же… Вернулась…

Подарок Николая и Анны тронул ее до глубины души. Лед в сердце начал таять. Она стала мягче с Алешей, по вечерам рассказывала ему о матери, о том, как та его любит и как скоро они снова будут вместе.

…После Нового года из магазина уволилась Зоя.
— Зачем? — Анна сидела напротив подруги, не понимая. Та отводила глаза.
— Так надо.
— С хорошего, спокойного места уходить — это «надо»? Что случилось?
— Я рассталась с Романом Павловичем.
Зоя встала и подошла к окну. За стеклом, под пушистым снежным покрывалом, спала земля, видя сны о будущем лете.
— Ну рассталась и рассталась. Он тебя выгнал?
— Нет. Сама. Я встретила человека. Станислав. Мы… У нас будет ребенок.
Зоя замолчала, испуганно обернувшись, ожидая осуждения, гнева.
Анна, вскинув брови, смотрела на подругу, которая нервно теребила рукав кофты, похожая на затравленного зверька.
— Так зачем увольняться? Отработай спокойно, уйдешь в декрет. Роман знает?
— Нет. Боюсь, как узнает — начнет мстить.
— Кому? Тебе? — Анна мягко улыбнулась. — Глупенькая. Хочешь, я с ним поговорю?
— Нет. Мы решили. Уедем к родне Станислава. Хочется начать все с чистого листа.
— Жаль… Очень хочется твоего ребеночка увидеть…

…Весна. Земля, оттаявшая и податливая, чавкала под ногами. На полях только-только пробивалась первая нежная зелень. Алеша бегал по двору, тыча палкой в последние комья снега. Галина Степановна внимательно следила за внуком из окна.

Анна обещала скоро приехать. Может, завтра, может, послезавтра…

— Я забираю Алешу с собой, — Анна стояла перед свекровью, говоря твердо, но без вызова. — Скоро в школу, да и вообще, он должен жить с матерью.
Галина Степановна вздрогнула, будто от удара.
— И где это? В вашей комнатушке? С этим твоим… Как его… Музыкантом?
Она скривила губы, стараясь не показать, что Николай ей уже давно пришелся по душе.
— Николай. Да. Мы расписались. У него есть квартира. Алеше там будет хорошо. Николай преподает в институте, играет в оркестре.
— Как? Замуж вышла? Ты в своем уме? Максим только-только… И мальчика тащишь в чужую семью! Нет, Алеша останется со мной!

Она ударила кулаком по столу, но тут же взгляд ее упал на фарфоровую лошадку на полке. Ведь это Николай ее нашел, купил, вернул…
— Не забирай его! Прошу тебя! — вдруг сорвалось у Галины Степановны. Она схватила Анну за руку, сжала ее ладонь с новеньким тонким колечком. — Скучно мне будет одной!
— Алеше нужно учиться, а Николай знает хорошие школы. Мы будем приезжать, навещать вас…
— Навещать… — женщина отстранилась, а потом, вздохнув, сказала уже спокойнее: — До осени пусть побудет. Тут будет. Приезжайте в отпуск, у вашего профессора отпуск ведь есть?
— Он не профессор еще…
— Да неважно! И передай своему Николаю… спасибо за лошадку. Угодил. Но пусть не обольщается, я за ним глаз да глаз!

Анна улыбнулась и кивнула.
До осени…

…В июле молодожены взяли отпуск и приехали в деревню. «Волга» Николая, сверкая на солнце, остановилась у калитки. Алеша выбежал навстречу, кинулся к матери, а потом, забыв про робость, взобрался к Николаю на колени, требуя порулить.

Галина Степановна, зная, что за ней наблюдают из-за соседских заборов, вышла на крыльцо, стараясь сохранить строгость.
Николай, посадив Алешу себе на плечи и приобняв Анну, шагнул вперед.
— Здравствуйте! Давайте знакомиться заново. Всего хорошего.
Галина Степановна выдержала паузу, потом махнула рукой и обняла его.
— Ловкач ты, парень! Ох, и ловкач! Девку мою хорошую отхватил! А лошадка… моя она была, продали, а ты вернул… Значит, ты свой. Ладно уж, поцелую я тебя, раз такой!

Николай не сопротивлялся. Раз он полюбил Анну, то и всю ее жизнь, все ее прошлое и родных принимал безоговорочно.

В августе Зоя родила сына. Она прислала длинное, счастливое письмо и фотографию, где она, Станислав и крошечный Андрюша улыбались в объектив. В деревню она больше не возвращалась.

Осенью Алеша уехал с родителями в город. Он собрал все игрушки, только старое деревянное ружье оставил в сенях.
— Вот приеду — оно меня тут будет ждать! Я тебя люблю, бабуля!

Галина Степановна долго стояла на крыльце, провожая их взглядом, пока машина не скрылась за поворотом. В саду падали спелые яблоки, с легким стуком ударяясь о землю. Небо разрывали пополам косяки улетающих птиц. А в ее сердце, широком и щедром, разливалось теплое, светлое чувство — любовь к Николаю, к Анне, к Алеше. Этой любви хватило бы, чтобы отогреть самый холодный дом, растопить самые толстые льды. И стало ей легко, и радостно, и просторно на душе, как в те далекие годы, когда ее собственный сын был еще маленьким, и вся жизнь, широкая и многообещающая, лежала перед ними, как чистая, нетронутая дорога, уходящая в золотую, залитую солнцем даль.