Анна Сергеевна проснулась с утренней мигренью. Этот день ничем не отличался от вчерашнего и позавчерашнего. Из кухни доносился запах кофе. Ее муж, Владимир Петрович, уже восседал за столом, бесшумно перелистывая свежую газету. Именно в этот миг ее осенила простая и ужасающая мысль: за тридцать пять лет брака он ни разу не забыл купить хлеб.
Возможно, кому-то это покажется сущей мелочью. Но попробуйте представить: тридцать пять лет. Ни единого опоздания. Ни одной невыполненной просьбы. Ни одного неожиданно подаренного цветка или глупого сувенира. Он был безупречным мужем, точным, как швейцарские часы.
Именно эта безупречность добила ее.
— Чай сегодня особенно удался, — заметил Владимир Петрович, ставя чашку ровно по центру блюдца. — Спасибо, дорогая.
Он произносил эту фразу каждое утро. Годами. Десятилетиями. Как заведенный.
— Володя, — вдруг вырвалось у Анны Сергеевны, и собственный голос прозвучал непривычно громко, — а помнишь, как мы на Воробьевых горах сидели? В первую нашу осень. Ты тогда читал мне Есенина. А с реки туман такой стелился, пахло мокрым деревом и дешевым портвейном, который твой приятель принес…
Она замолчала, внимательно наблюдая за ним. Владимир Петрович поднял на нее ясные, спокойные глаза. В них, на мгновение, мелькнуло нечто неуловимое. Словно защелкали невидимые счеты.
— Какие стихи? — произнес он ровным, назидательным тоном. — Есенин не в моем вкусе. Слишком иррационален. И запахов я не припоминаю. Согласно метеосводкам за тот день, было плюс двенадцать градусов, ветер северо-западный. Мы ушли через сорок семь минут, потому что ты начала зябнуть.
Он отпил чай. Его лицо вновь обрело привычную невозмутимость.
В тот вечер Анна Сергеевна плакала, уткнувшись в подушку. Не от обиды. От леденящего одиночества, что копилось годами. Она жила в одной квартире с существом, безукоризненно исполнявшим роль мужа. В котором, как ей казалось, не было главного. Души.
* * *
На следующее утро, с припухшими от слез глазами, она пошла выносить мусор. На лестничной клетке столкнулась с соседкой Ольгой. Та, заприметив ее расстроенное лицо, тут же пошла в атаку.
— Ань, родная, что стряслось? Дети? Внуки? Володя?
— Да нет, с детьми все в порядке… С Володей что-то не так.
— Изменяет? — прошептала Олга, загораясь неподдельным любопытством.
— Хотела б я! — махнула рукой Анна Сергеевна. — Хоть бы нарушил хоть что-нибудь! Нет, Оль, он будто стеклянный. Все видно, все на виду. Красиво, чисто. Но дотронуться нельзя. Он за стеклом. Мы живем душа в душу, а души-то у него, выходит, и нету!
Ольга Михайловна, женщина с неистребимой страстью ко всему потустороннему, решительно хлопнула себя по бедру.
— Так! Слушай сюда. У меня есть знакомая. Маргарита Павловна. Она у нас по… специфическим вопросам. Не по сглазу, нет. Она больше по тонкой диагностике. Сейчас все проясним.
* * *
Маргарита Павловна оказалась дамой солидных габаритов, с умными, цепкими глазами на крупном лице. Она явилась под благовидным предлогом — обсудить сбор средств на новый домофон.
Владимир Петрович встретил гостью с безупречной, почти протокольной вежливостью. Помог снять пальто, повесил его на вешалку, пододвинул самый удобный стул. Беседа за чаем сразу вошла в деловое русло. Он сыпал расценками, предлагал оптимальные, с точки зрения логистики, варианты.
Анна Сергеевна с тоской наблюдала, как он изрекает правильные, взвешенные вещи обезличенным тоном. Идеальный собеседник. Идеальный муж. Совершенный, отлаженный механизм.
Маргарита Павловна, попивая чай из граненого стакана, внимательно его изучала. Вдруг она мягко, но настойчиво перевела разговор:
— Владимир Петрович, а вы вот как думаете, существует ли предчувствие? Вот идешь по улице, и вдруг — бац! — сердце сжимается. И понимаешь, что нужно свернуть направо, а не налево. И ведь правда, потом узнаешь — там, слева, кирпич упал.
Владимир Петрович вежливо улыбнулся.
— Я верю в логику и расписание, Маргарита Павловна. Предчувствия — это не более чем совпадение статистических данных и работы подсознания, которое обрабатывает миллионы мельчайших деталей. Не более того.
— А вот запах мандаринов из детства? Первая любовь? Мурашки по коже от красивой музыки?
На лице Владимира Петровича появилось то самое выражение. Краткий сбой. Тишина, продлившаяся ровно на три секунды дольше, чем обычно.
— Я не вижу практического смысла в ностальгии, — произнес он четко. — Это непродуктивно. Мурашки — это физиологическая реакция кожи на изменение температуры окружающей среды. Все имеет научное объяснение.
Когда он удалился в гостиную, где начинался вечерний выпуск новостей, Маргарита Павловна обернулась к Анне Сергеевне. Ее глаза выразительно блестели.
— Ну, дорогая моя… Поздравляю. Ваш муж — не человек.
Анна Сергеевна ахнула.
— Как это?!
— В смысле биологии — еще куда ни шло. А в смысле энергетики… У него душа на гарантии! Заводская сборка, понимаете? — торжественно объявила гостья. — Советская, надежная, но эмоциональный модуль не установили. Экономили, наверное. Таких в семидесятые для ответственных работ делали. Надежные, безотказные. Но любовь… любовь им не положена, по техническим условиям.
Анна Сергеевна не знала, плакать ей или смеяться. Но в этой абсурдной теории таилась какая-то жуткая, неуютная правда.
* * *
Прошел месяц. Анна Сергеевна, движимая порывом сделать генеральную уборку, полезла на антресоли, чтобы достать зимние вещи. Потянулась за старой шкатулкой, потеряла равновесие и с грохотом рухнула на пол, задев по пути неустойчивую этажерку. Та с оглушительным треском обрушилась ей на ногу. Боль, острая и жгучая, пронзила голень. Она вскрикнула — не от страха, а от обиды, шока и полной беспомощности.
И тут произошло нечто, не вписывающееся ни в какие рамки.
Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Владимир Петрович. Но это был не ее спокойный, невозмутимый муж. Лицо его исказила гримаса настоящего, неподдельного ужаса. Он был бледен, а его глаза, обычно такие ясные, лихорадочно метались по комнате, выхватывая ее фигуру, прижатую к полу тяжелой этажеркой.
— Анна! — его голос сорвался на хрип, он кашлянул и снова крикнул: — Анна!
Он не задавал вопросов. Просто рухнул перед ней на колени, а его руки, всегда такие точные и неторопливые, лихорадочно, бережно ощупывали ее ногу, отодвигая упавшую мебель.
— Дурочка… — прошептал он, и в его голосе, впервые за тридцать пять лет совместной жизни, прорвалась неподдельная, дикая, живая тревога. — Дурочка ты моя… Как же ты меня напугала. Дышишь? Говори со мной!
Анна Сергеевна смотрела на него, на его побелевшее лицо, на испарину на лбу, и вдруг все поняла. Она вспомнила обрывки его редких, скупых рассказов о детстве. Суровый послевоенный интернат, где выживали только самые стойкие, самые замкнутые, где любая искренняя эмоция считалась слабостью, непозволительной тратой сил. Она представила его, молодого, робкого инженера, приехавшего из глухой провинции, который боялся ее, городскую, веселую студентку, спугнуть своей настоящей, невыносимо ранимой и глубоко запрятанной сущностью.
Он не был бездушным. Он просто потратил всю свою жизнь, все свои силы, чтобы выстроить вокруг своего хрупкого внутреннего мира прочный, непробиваемый, стеклянный купол. И только сейчас, когда Володя испугался потерять ее, увидел ее боль, этот купол дал трещину. Он вышел из него. Ненадолго. Всего на несколько минут. Но она это увидела. Увидела того самого мальчишку из интерната, который боялся потерять единственную свою игрушку.
Она взяла его дрожащую, холодную руку и прижала к своей щеке.
— Ничего, Володенька, — прошептала она. — Все в порядке. Просто ушиблась. Все уже прошло. Спасибо, что ты есть. Спасибо.
Он смотрел на нее, и стеклянная стена в его глазах медленно таяла. Уступала место чему-то теплому, усталому, растерянному и бесконечно родному.
На следующий день все, казалось, вернулось на круги своя. Завтрак по расписанию. Ровный, спокойный голос, обсуждающий планы на день. Но что-то изменилось. Не в нем. В ней.
Когда Анна Сергеевна нечаянно пролила немного чая на новую скатерть, он не прочел ей мини-лекцию о нерациональном использовании жидкостей и стоимости химчистки. Он молча подал ей сухую салфетку. И в уголке его глаза, когда он на мгновение встретился с ее взглядом, дрогнула та самая теплая, живая искорка, которую она видела вчера.
Анна Сергеевна улыбнулась. Она больше не боялась стеклянного купола. Она знала, что за ним бьется живое, горячее, пусть и очень хорошо спрятанное сердце. И для его пробуждения не потребовалось ни магии, ни волшебных зелий. Потребовалось время. И один упавший шкаф. И тридцать пять лет терпения, чтобы дождаться, когда тот, кто прячется за стеклом, наконец постучит изнутри.
