Я сидела в приёмной и не могла заставить себя перестать теребить безымянный палец левой руки. Там, где семь лет назад могло быть кольцо. Там, где ничего не было и уже никогда не будет.
В сумке лежали мамины анализы. Третья стадия. Операция нужна срочно. Два миллиона восемьсот тысяч рублей. Я пересчитывала эту сумму столько раз, что цифры уже потеряли смысл.
Фриланс переводчика не покроет и десятой части. Я это понимала. И всё равно приехала сюда. В этот город. В эту компанию. К нему.
Потому что у меня не было выбора.
Эта строительная компания — единственная в городе с корпоративной медстраховкой, которая покрывает онкологию для родственников сотрудников. Я узнала это случайно, листая вакансии в три часа ночи. И тут же поняла, что судьба смеётся надо мной.
Семь лет я убегала от этого города. Семь лет старалась забыть. А теперь сижу в приёмной компании, которую он построил. И жду, когда меня позовут на собеседование.
«Прости, мама. Прости, Максим. Я снова всё порчу».
Дверь открылась. Женщина лет сорока пяти посмотрела на меня и вдруг замерла.
— Вера? Вера Соколова?
Я узнала её не сразу. Лидия Павловна. Мы учились в параллельных классах. Она была старостой, я — тихоней с последней парты. А теперь она — HR-директор. А я — отчаявшаяся женщина, которой нужна работа.
— Здравствуйте, — я встала. — Да, это я.
Лидия смотрела на меня так, будто увидела призрака. И я её понимала. Весь город тогда обсуждал ту свадьбу. Свадьбу, которая не состоялась.
— Ты же понимаешь, куда устраиваешься? — она понизила голос.
— Понимаю.
— И всё равно пришла?
— У меня мама болеет. Онкология. Мне нужна страховка.
Лидия молчала несколько секунд. Потом вздохнула и кивнула на дверь своего кабинета.
— Заходи. Поговорим.
Собеседование прошло быстро. Моя квалификация — технический переводчик с немецким — оказалась редкостью. Лидия листала моё резюме и качала головой.
— Ты идеально подходишь на эту позицию. Координатор международных проектов. Но Вера, ты же понимаешь, что он узнает?
— Понимаю.
— И что тогда?
Я не знала, что тогда. Я знала только одно: мне нужна эта работа. Мне нужна страховка. Мне нужно спасти маму.
— Я справлюсь, — сказала я.
Лидия посмотрела на меня долгим взглядом. Потом подписала какие-то бумаги.
— Выходишь в понедельник. Испытательный срок — три месяца.
Первые три недели я приходила на работу первой и уходила последней. Старалась быть незаметной. Выполняла всё, что просили. И ждала.
Ждала, когда он появится.
Максим. Генеральный директор. CEO. Человек, которого я бросила у алтаря семь лет назад.
Я видела его фотографии на корпоративном сайте. Он изменился. Стал жёстче. Взгляд холоднее. Улыбки на фотографиях не было ни одной.
Говорили, что он справедливый, но требовательный. Говорили, что не прощает ошибок. Говорили, что так и не женился.
Я слушала эти разговоры в курилке и чувствовала, как сжимается сердце.
Это я сделала его таким? Или он всегда был таким, а я просто не замечала?
Первая встреча случилась на общем собрании отдела. Он вошёл — и я тут же опустила глаза. Но всё равно видела его краем зрения. Тёмный костюм. Уверенная походка. Голос, который я узнала бы из тысячи.
Он говорил о новых проектах. О планах на квартал. О том, что компания выходит на международный рынок.
А я сидела и не могла дышать.
Потом его взгляд скользнул по новым сотрудникам. По мне.
Секунда. Две. Три.
Ничего не изменилось в его лице. Он продолжал говорить тем же ровным голосом. Но я видела, как побелели костяшки его пальцев на папке.
Он меня узнал.
После собрания меня вызвали в его кабинет.
Я шла по коридору и чувствовала, как дрожат колени. Семь лет. Семь лет я готовилась к этому моменту. И всё равно не была готова.
Секретарь кивнула мне на дверь:
— Заходите. Он ждёт.
Я вошла.
Максим стоял у окна. Не повернулся.
— Закрой дверь.
Я закрыла.
Тишина. Долгая, тяжёлая тишина.
Потом он повернулся. И я увидела его глаза. Те самые глаза, в которые я когда-то смотрела с такой любовью.
Теперь в них был только лёд.
— Почему здесь?
— Мне нужна эта работа.
— Тебе нужна работа от меня?
Я сглотнула. Руки сами потянулись к безымянному пальцу.
— Мне нужна медстраховка. Мама болеет. Онкология.
Что-то мелькнуло в его взгляде. Что-то похожее на боль. Или мне показалось.
— Галина Петровна? — он помнил имя моей мамы. После всего — помнил.
— Да.
Он отвернулся к окну. Молчал. Я ждала.
— Испытательный срок — три месяца, — наконец сказал он. — Стандартные условия. Никаких поблажек.
— Я не прошу поблажек.
— Хорошо.
Пауза.
— Можешь идти.
Я развернулась к двери. И вдруг услышала:
— Вера.
Остановилась. Не повернулась.
— Я не знаю, зачем ты вернулась. И не хочу знать. Но если ты думаешь, что между нами что-то возможно — забудь.
Я кивнула. Хотя он не мог этого видеть. И вышла.
В коридоре я прислонилась к стене и закрыла глаза. Руки дрожали.
Что я ожидала? Что он обрадуется? Что простит? Что всё будет как раньше?
Глупая. Глупая Вера.
Но я не могла уйти. Не сейчас. Не пока маме нужна помощь.
Все эти три недели я работала как проклятая. Переводила документы. Готовила презентации. Отвечала на письма партнёров.
Максим держался подчёркнуто нейтрально. Мы пересекались на совещаниях. Он смотрел сквозь меня, как будто я была пустым местом. И это было больнее, чем если бы он кричал.
Коллеги шептались за моей спиной. Видели, как я в обед выхожу в коридор разговаривать по телефону. Видели, что я плачу.
Каждый вечер я ездила в больницу. Мама слабела с каждым днём. Смотрела на меня виноватыми глазами и пыталась улыбаться.
— Доченька, ты устала. Отдохни.
— Я в порядке, мам.
— Ты похудела. Плохо ешь?
— Всё хорошо. Работа просто сложная.
Мама вздыхала. Брала меня за руку.
— Верочка, я должна тебе сказать кое-что.
— Мам, не надо. Отдыхай.
— Нет, ты послушай. Это важно.
Но тут начинался приступ кашля. Прибегали медсёстры. И разговор прерывался.
Каждый раз.
Как будто мама хотела что-то сказать, но не могла.
Я не понимала, что именно. Думала, она просто волнуется за меня. Хочет, чтобы я берегла себя.
Как же я ошибалась.
На четвёртой неделе случился форс-мажор.
Срывался крупный контракт с немецкими партнёрами. Переводчик, который вёл проект, уволился. Документы — двести страниц технической документации. Переговоры — через пять дней.
И тут выяснилось, что я — единственная в компании со знанием технического немецкого.
Меня вызвали к Максиму.
Он сидел за столом. Перед ним лежала папка с моим личным делом.
— Садись.
Я села.
— У нас проблема, — он не смотрел на меня. — Контракт на сорок миллионов. Сроки горят. Нужен переводчик с техническим немецким.
— Я могу помочь.
Он поднял глаза. Впервые за три недели посмотрел на меня прямо.
— Справишься — контракт будет закрыт. Медстраховка твоей матери будет расширена до премиального пакета. Это покроет всё. Операцию, реабилитацию, лекарства.
У меня перехватило дыхание.
— А если не справлюсь?
Он откинулся в кресле. И вдруг сказал то, чего я не ожидала:
— Справишься. Ты всегда была упрямой.
Первые слова за три недели, которые были не про работу. Первый намёк на то, что он помнит. Что между нами когда-то было что-то большее.
Я кивнула.
— Когда начинать?
— Сейчас.
Пять дней мы работали вместе.
Я переводила. Он объяснял технические детали. Мы сидели в переговорной до поздней ночи, разбирая каждый пункт контракта.
На второй день он молча поставил передо мной чашку кофе. Чёрный, без сахара. Он помнил. После семи лет — помнил, как я люблю кофе.
Я не сказала ничего. Просто взяла чашку. И почувствовала, как что-то сжалось в груди.
На третий день я заснула прямо над документами. Проснулась от того, что кто-то накрыл меня пиджаком.
Максима в комнате не было. На столе лежала записка.
«Завтра к девяти. Выспись».
Я смотрела на эту записку и не могла дышать. Почерк тот же. Тот самый почерк. Когда-то он оставлял мне записки каждое утро.
«Доброе утро, соня».
«Люблю тебя».
«Через неделю ты станешь моей женой. Я всё ещё не верю своему счастью».
Я закрыла глаза и вспомнила то утро. Семь лет назад. Я проснулась в его квартире. На подушке лежала записка. Я улыбалась, читая её.
А потом зазвонил телефон.
Мама.
И всё изменилось.
Переговоры прошли успешно. Контракт подписан. Максим при всех поблагодарил команду. Отдельно — меня.
— Вера Соколова проделала огромную работу. Без неё этот контракт не состоялся бы.
Коллеги аплодировали. Я стояла и не знала, куда деть руки.
После совещания все разошлись. Я задержалась, чтобы собрать бумаги.
Офис опустел. Только в кабинете Максима горел свет.
Я шла к выходу и не собиралась заходить. Правда, не собиралась.
Но дверь была приоткрыта. И я увидела его.
Он сидел за столом. Смотрел на что-то в руках. Что-то маленькое, бумажное.
Я узнала. Моя записка. Та самая, которую я оставила семь лет назад.
«Прости. Так лучше для тебя».
Он говорил, не поднимая головы:
— Семь лет я пытался понять. Что я сделал не так?
Я замерла в дверях. Он знал, что я здесь. Каким-то образом знал.
— Ты ничего не сделал, — сказала я. — Это была я.
— Тогда объясни.
— Я не могу.
Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что я отступила на шаг.
— Не можешь или не хочешь?
Я молчала. Что я могла сказать? Что мама заставила меня уйти? Что я думала, что больна? Что хотела защитить его от себя?
Это звучало бы как оправдание. Жалкое, глупое оправдание.
Он встал. Подошёл ближе.
— Я строил эту компанию, чтобы не думать, — голос его был глухим. — Чтобы уставать настолько, чтобы не снилась ты. Работал по восемнадцать часов. Падал и засыпал. И всё равно видел тебя во сне.
У меня перехватило дыхание.
— Максим, я не могу. Мне нужно к маме.
Я отступила ещё на шаг. Потом развернулась и почти побежала к выходу.
За спиной была тишина.
Он не пытался меня остановить.
Маме стало хуже.
Врачи сказали: операция нужна срочно. В ближайшие дни. Страховка уже оформлена — премиальный пакет покрывает всё.
Я сидела у её постели и держала её за руку. Она была такой худой, такой бледной. Моя мама, которая всегда казалась мне сильной. Теперь она выглядела такой хрупкой.
— Доченька, — она сжала мою руку. — Я должна тебе сказать. Пока могу.
— Мам, отдыхай. Завтра операция.
— Нет. Послушай меня. Это важно. Очень важно.
Что-то в её голосе заставило меня замолчать.
И она начала рассказывать.
Семь лет назад она узнала о наследственной болезни в нашей семье. Её собственная мать умерла от неё. Мама испугалась. Не за себя — за меня.
Она сделала мне анализ тайком. Взяла волосы из моей расчёски. Отправила в лабораторию.
Пришёл положительный результат.
— Я подумала — зачем ему больная жена? — мама говорила тихо, глядя в потолок. — Зачем ему дети, которые могут унаследовать? Он молодой. Красивый. Успешный. Найдёт здоровую.
У меня потемнело в глазах.
— Мама, что ты говоришь?
— Я заставила тебя уйти. Сказала: ты же его любишь. Не порти ему жизнь.
Я вспомнила тот день. Тот звонок. Мамин голос в трубке. «Доченька, нам надо поговорить».
Я приехала к ней. Она показала результаты анализов. Объяснила, что это значит. Рассказала, как умирала бабушка.
И сказала: «Если ты его любишь — отпусти его. Не делай его несчастным».
Я плакала всю ночь. А утром оставила ему записку и уехала.
«Прости. Так лучше для тебя».
— Мама, — я еле могла говорить. — Это было семь лет назад. Я уже смирилась. Зачем ты говоришь это сейчас?
Она повернула голову. Посмотрела на меня. И я увидела в её глазах такую вину, что мне стало страшно.
— Потому что год назад я позвонила в клинику. Переспросила. Хотела уточнить, что именно мне делать, если симптомы начнутся.
Пауза.
— И оказалось, что они перепутали анализы. Твои были отрицательные. Ты здорова. Всегда была здорова.
Мир остановился.
Я смотрела на маму и не могла поверить в то, что слышу.
— Ты знала год?
— Боялась сказать, — она заплакала. — Думала — зачем ворошить? Ты уже построила жизнь. А потом я заболела. Ты вернулась. И он рядом. Я видела, как ты на него смотришь.
Она сжала мою руку.
— Прости меня. Прости. Я украла у тебя семь лет. У вас обоих.
Я молчала. Не могла говорить. Не могла думать.
Семь лет. Семь лет я думала, что защищаю его. Что жертвую своим счастьем ради него. А на самом деле — всё было ложью.
Глупая. Глупая Вера.
Я встала.
— Мне нужно идти.
— Доченька, прости.
Я не ответила. Вышла из палаты. Дошла до конца коридора. Прислонилась к стене.
И заплакала.
Впервые за семь лет — по-настоящему заплакала.
Я не пошла к Максиму.
Что я могла ему сказать? «Извини, моя мама соврала, и на самом деле я здорова»? «Прости, что украла у нас семь лет из-за ошибки лаборатории»?
Это звучало нелепо. Жалко. Невозможно.
Я ходила по городу всю ночь. Смотрела на огни. Думала.
Семь лет я верила, что поступила правильно. Что моя жертва имела смысл. Что я спасла его от страданий.
А теперь оказалось, что я просто всё разрушила. Без причины. Без смысла.
Утром я вернулась в больницу. Мама спала. Завтра операция.
Я сидела рядом и смотрела на неё. Моя мама. Которая хотела как лучше. Которая боялась за меня. Которая сделала ужасную ошибку.
Я не могла её простить. Но и ненавидеть не могла.
Она была моей мамой. Единственной.
Операция прошла успешно.
Врач вышел и сказал, что всё хорошо. Опухоль удалена. Прогноз благоприятный.
Я сидела в коридоре и не могла поверить. Мама будет жить.
И тут я услышала шаги.
Подняла голову.
Максим.
Он шёл по коридору прямо ко мне. В руках — бумажный стаканчик с кофе.
Сел рядом. Молча протянул стаканчик.
Кофе был чёрный. Без сахара.
— Откуда ты знаешь? — спросила я.
— Лидия позвонила. Сказала, что операция сегодня.
Пауза.
— Как она?
— Всё хорошо. Врачи говорят — будет жить.
Он кивнул. Сидел рядом. Молчал.
Я не понимала, зачем он пришёл. Что ему нужно. Почему он здесь.
— Я говорил с твоей мамой, — сказал он наконец.
Я замерла.
— Что?
— Вчера. Она позвонила в приёмную компании. Сказала, что мать сотрудницы и ей нужно срочно поговорить с директором. Секретарь соединила.
У меня перехватило дыхание.
— И она всё рассказала, — продолжал он. — Про анализы. Про ошибку. Про то, почему ты ушла.
Я закрыла лицо руками. Не могла на него смотреть.
— Максим, я не знала. Клянусь, я не знала, что анализы перепутали. Я думала — это правда. Думала, что защищаю тебя.
Он мягко взял меня за запястья. Отвёл руки от лица.
— Я знаю.
Пауза.
— Семь лет, Вера. Семь лет я думал, что ты просто передумала. Что не любила меня. Что я был для тебя — никем.
— Я любила. Так сильно, что ушла.
— Глупая ты.
— Я знаю.
Он достал что-то из кармана. Моя записка. Та самая.
«Прости. Так лучше для тебя».
— Я перечитывал её сотни раз, — сказал он. — Пытался понять. Искал скрытый смысл. Думал, может, между строк что-то есть. Теперь понял.
Он порвал записку пополам. Потом ещё раз. И ещё. Клочки бумаги упали на пол.
— Начнём сначала?
Я смотрела на него. На его лицо. На его глаза, в которых впервые за всё это время не было льда.
— А ты сможешь? После всего?
— Я семь лет ждал объяснений. Теперь они есть. Остальное — просто время.
Я почувствовала, как что-то отпускает внутри. Что-то, что держало меня семь долгих лет.
И впервые за всё это время я перестала теребить безымянный палец.
Неделя спустя.
Мама сидела у окна в палате выздоравливающих. Смотрела во двор больницы.
Там, на скамейке под старой липой, сидели мы с Максимом. Он держал меня за руку. Я смеялась чему-то, что он сказал.
Мама улыбалась сквозь слёзы.
На тумбочке рядом с её кроватью стоял бумажный стаканчик. Кофе. Чёрный, без сахара. Максим принёс для меня, но я забыла его в палате.
Дверь открылась. Заглянула медсестра.
— Галина Петровна, хватит у окна сидеть. Вам ещё лежать надо.
— Сейчас, Танечка. Сейчас.
Мама ещё раз посмотрела в окно. Мы с Максимом встали со скамейки. Он что-то сказал мне на ухо. Я засмеялась и толкнула его в плечо.
Как раньше. Как семь лет назад.
Мама вытерла слёзы.
— Ну вот. Хоть что-то я сделала правильно напоследок.
— Какое «напоследок»? — медсестра подошла к ней. — Врач сказал — минимум двадцать лет ещё побегаете. Вы у нас крепкая.
— Двадцать лет, — мама улыбнулась. — Может, на свадьбу успею. И на внуков.
Она посмотрела на бумажный стаканчик на тумбочке. Кофе без сахара.
Он запомнил. После семи лет — запомнил.
Значит, всё будет хорошо.
А я сидела на скамейке рядом с Максимом и думала о том, как странно устроена жизнь.
Семь лет назад я думала, что делаю правильно. Что жертвую собой ради него. Что настоящая любовь — это отпустить.
Оказалось, что настоящая любовь — это вернуться. Объяснить. Попросить прощения. И начать сначала.
Максим сжал мою руку.
— О чём думаешь?
— О том, что мы потеряли семь лет.
— Зато у нас есть все остальные.
Я посмотрела на него. На его глаза, в которых больше не было льда. На его улыбку — первую настоящую улыбку, которую я видела за всё это время.
— Ты правда простил меня?
— Тебя не за что прощать. Ты пыталась меня защитить. Глупым способом, но пыталась.
— А маму?
Он помолчал.
— Она сделала это из страха. Не из злости. Это не одно и то же.
Я кивнула. Положила голову ему на плечо.
Где-то над нами шелестела листва. Пахло летом и надеждой. И впервые за семь лет я чувствовала себя на своём месте.
— Максим?
— М?
— Спасибо, что дождался.
Он поцеловал меня в макушку.
— Спасибо, что вернулась.
Я улыбнулась. И перестала теребить безымянный палец левой руки.
Там, где семь лет назад могло быть кольцо.
Там, где оно скоро будет.
