После смены поехал к коллеге (42 года) собирать шкаф. Уже через час я почувствовал себя последним идиотом
Я согласился помочь Ирине собрать шкаф. Просто шкаф. Казалось бы.
Она подошла ко мне в пятницу после смены , я как раз доставал ключи от машины. «Вить, ты же рукастый. Там инструкция на двадцати страницах, я одна не справлюсь, а грузчики от магазина не захотели собирать — только привезли и ушли». Голос спокойный, деловой. Ирина у нас вообще такая — сдержанная, немногословная. Крановщица. Восемь часов в кабине над цехом одна — это, наверное, характер формирует.
Я пожал плечами. Шкаф так шкаф. Что тут такого.
Она живёт на Садовой, в старом доме с высокими потолками и скрипучим лифтом. Я приехал около семи. Позвонил в дверь — и первое, что почувствовал, это запах. Что-то тихое, ванильное, почти незаметное. Как будто квартира заранее приготовилась.
— Заходи, я сейчас, — крикнула она из глубины.
Я зашёл. В прихожей горел один маленький светильник. В комнате — свечи. Две или три, на подоконнике. Не праздничные, не декоративные. Живые такие свечи, с настоящим огнём. На столе стояла бутылка красного и два бокала.
Шкаф в коробках лежал у стены. Нераспакованный.
Я сказал себе: ну, человек просто создаёт уют. Имеет право. Развелась два года назад — я знал об этом в общих чертах, на заводе особо не болтают, но слухи есть слухи. Живёт одна. Может, ей просто приятно, когда в доме кто-то есть.
Ирина вышла, волосы распущены. На работе она всегда в каске и спецовке — тут я вдруг увидел совсем другого человека. Немного растерялся, честно.
— Вино будешь? Или сначала за шкаф?
— Давай сначала шкаф, — сказал я. — Потом вино.
Она чуть улыбнулась. Что-то в этой улыбке было такое… не злое, не хитрое. Просто живое. Как будто она давно не улыбалась вот так, свободно, и немного забыла как.
Шкаф оказался тем ещё квестом. Сорок семь деталей, восемьдесят два крепежа, инструкция без единого слова — только картинки. Мы разложили всё на полу, Я крутил шурупы. Она иногда путала детали, я беззлобно ворчал. Обычная история.
Где-то через час собрали первый корпус. Я встал, потянулся — спина уже давала о себе знать. Ирина принесла вино.
— Заслужил.
Мы сели на диван, прямо среди досок и упаковочного картона. Включила что-то тихое с телефона — я не узнал, что за музыка, но она была из тех, под которые не разговаривают о работе.
И как-то незаметно мы начали говорить. Не о заводе, не о сменах, не о том, что Петрович опять опоздал и Семёновна жалуется на нормы. О другом. Она спросила, как я. Не «как дела», а именно — как я.
Я ответил честно: нормально. Сын в армии, жена… ну, мы с женой давно больше соседи, чем что-то другое. Это вырвалось само — я такое обычно не говорю вслух. Ирина слушала внимательно, не перебивала.
Потом говорила она. О разводе, о том, как первые полгода было ощущение, что она просто исчезла как человек — ни для кого не нужная, невидимая. Дочь взрослая, живёт в другом городе, звонит раз в неделю. Подруги есть, но у всех семьи, у всех свои жизни. «Понимаешь, Вить, можно выйти с работы и понять, что тебя никто не ждёт. Вообще никто. И это каждый день».
Я понимал. Или думал, что понимаю.
Второй бокал. Музыка чуть тише. Свечи догорали.
Я уже собирался сказать — ладно, давай доделаем второй корпус и я поеду — когда она положила руку мне на запястье.
Лёгко. Почти случайно. Но не случайно.
— Вить. Хорошо, что ты пришёл. Мне правда… хорошо сейчас.
И посмотрела. Вот этот взгляд — я его запомнил. Не зовущий, не кокетливый. Просто очень открытый. Уязвимый. Как будто человек снял что-то тяжёлое и стоит вот так, без брони, и ждёт — ударят или нет.
Я всё понял. Секунды через три — понял.
И почувствовал себя полным идиотом. Не потому что она плохая. А потому что я только сейчас, в эту секунду, сложил всё вместе — свечи, вино, музыку, разговор, этот взгляд. Всё это было не про шкаф. Давно не про шкаф.
Я убрал руку. Осторожно, без резкости.
— Ир. Я… — начал и не закончил.
Что тут скажешь. «Ты замечательная»? Звучит как приговор. «Я не могу»? Слишком официально для человека, с которым только что сидел на полу и крутил шурупы.
Я встал. Сказал, что, наверное, поеду — поздно уже, спина болит, шкаф завтра можно доделать или она пусть Колю из второго цеха попросит, он парень хороший…
Говорил лишнее. Много лишнего.
Ирина смотрела спокойно. Она вообще умеет быть спокойной — профессия такая, наверное. Только кивнула.
— Ладно. Спасибо, что пришёл.
Всё.
В понедельник её не было на смене. Во вторник тоже. На третий день кто-то сказал мороженым голосом: «Ирина Сергеевна заявление написала».
Я стоял у станка и не знал, куда деть руки.
Она ушла с завода. Тихо, без скандала, без объяснений. Просто исчезла — как и говорила, что умеет.
Я не сделал ничего плохого. Это я понимаю. Нельзя заставить себя чувствовать то, чего нет. Нельзя быть честным и одновременно не ранить. Иногда одно исключает другое.
Но вот что я думаю теперь — по ночам, когда не спится:
Она не просила меня влюбиться. Она просила, чтобы её увидели. Просто увидели — что она живой человек, что ей одиноко, что восемь часов в кабине над цехом это не романтика, а способ не разговаривать с людьми, потому что говорить больно.
Она сказала мне всё это прямым текстом. А я сидел рядом и думал про шурупы.
Шкаф так и стоит у неё дома наполовину собранный. Наверное.
