В общем, начну по порядку. Эта история случилась со мной десять лет назад.
Однажды я, будучи в очень плохом настроении, брякнула:
— А, пропади все пропадом!
И пошла в магазин, где купила три бутылки вина. Я не алкоголичка, неприятности обычно спиртным не заливаю, но на этот раз причина была веская: в почтовом ящике мною было обнаружено письмо от приставов. Ага! Понимаете, о чем я? Вот именно — у меня тоже коленки задрожали!
Открыла конверт и узнала, что должна государству сто тысяч! За что? Квартира родителей обросла долгами, а сестрица платить за нее не может, потому что безработная, и вообще. Естественно, выбор пал на меня. Я-то работаю. А то, что не живу в квартире — так это мои проблемы, и никого не колышет, что на моей шее висят двое детей, а муж бросил меня год назад по причине «единственной и неповторимой последней любви» к сучке крашеной из универсама напротив!
Детишки отдыхали в лагере, поэтому вид пьяной матери их не оскорбил бы. Я сложила все маты на голову любимой сестрицы, после этого занялась своей персоной. Поверьте, мне крепко досталось! Нельзя быть такой дурой! Не надо было пересылать милой родственнице деньги для оплаты услуг ЖКХ! Кто мне мешал разделить счета? Правильно — лень! Вот теперь сиди и думай. Можешь поплакать.
После первой бутылки я запела песни. Репертуар небогатый, но достаточно жесткий. Я знаю немецкий язык, поэтому произведения группы «Рамштайн» мне дались достаточно легко. Ну… чего там душой кривить — тексты у этих развеселых немцев просты и кратки: их может петь абсолютно любой человек, находящийся в нетрезвом состоянии. Конечно, такого бы со мной никогда не случилось, если бы я пригласила подружку. Но подружкой моей сегодня была та самая крашеная сучка из универсама напротив.
Вторая бутылка пошла минорно: я рыдала, вспоминая свою дурацкую жизнь. Досталось даже Сереге Сычеву, мальчику из моего класса, который на протяжении восьми лет терроризировал меня, как не знаю кого. Ведь это он, гаденыш, был первым из череды мужиков, обидевших несчастную девочку-девушку-женщину, Людмилу Петровну Синичкину — меня! Поверьте, поджопник от малолетнего придурка по шкале унижения не отличим от измены сорокалетнего муженька!
Третья бутыль была лишней: я потерялась в пространстве. Теперь отлично понимаю, почему алкаши видят чертей, шаманы разговаривают с духами, а буддистские монахи уходят в нирвану. Наверное, в мозгу открываются какие-то чакры, и человек переходит на новый уровень. Но сначала нужно пройти тяжелое испытание — вертолетные атаки. Не каждому смельчаку это удается, к центру вселенной добираются не все. Вот и я, слабая женщина, тридцати пяти лет от роду, сошла с почетной дистанции и упала в кювет. А точнее — под стол! Позор, позор! Последнее, что я сказала, было:
— Эх, мама, ты роди меня обратно,
всю жизнь свою я изменила бы!
Я помудрела бы тысячекратно,
И воплотила в жизнь свои мечты!
А дальше была темнота, мягкому спокойствию которой мешали чертовы вертолеты! Кажется, это были Ми-8, но информация неточная…
***
Проснулась я в своей кровати. Или — не в своей… Не подумайте чего лишнего, я женщина порядочная. Кровать была, и правда, моей, но… О, господи! Нет!
Моя кровать — маленькая, с деревянной спинкой, на которой нарисована белочка. Знакомая до боли зверушка ехидно смотрела на меня и улыбалась. Дескать, здравствуй, Людмила Петровна! Как спалось-то после трех бутылок? Головка не бо-бо?
Голова, кстати, не болела. И, вообще, во всем теле чувствовалась легкость невероятная! А знаете, почему? Да потому что весила моя тушка на пятьдесят килограммов меньше! Я вскочила и осмотрела себя: худенькие ножки с исцарапанными коленками, тоненькие ручки. Маечка беленькая, трусики. На стуле висит домашнее платьице. На плечиках — коричневая школьная форма, парадный фартук. Письменный стол, где все в порядке. Глобус, на котором были поставлены яркие точки красным фломастером — места, которые я мечтала посетить после победы коммунизма. Самая яркая — в Арктике. Нормально!
Напротив моей постели — кровать младшей сестры, Аришки, сволочи последней! Она, маленькая такая, кудрявая, еще спит и пускает пузыри во сне.
Из открытого окна льется утренний свет. Из кухни доносятся аппетитные запахи гренок и вареной колбасы! И радио передает новости с полей и равнин нашей необъятной Родины!
Наверное, все уважающие себя нормальные люди сразу бы упали в обморок. Но мне потерять сознание помешала мама! Мамочка моя! Живая, здоровая и такая молоденькая! Как будто и не было страшной болезни, сожравшей ее за полгода, и тяжелых похорон! Она распахнула дверь и властно гаркнула:
— Девки! Подъем! Морды мыть и заплетаться!
Я застыла на месте. Какая она хорошенькая: пухленькая, с пышной копной волос, чистенькая и уютная. Правда, нрав у мамы — наполеоновский. Не забалуешь!
Аришка мгновенно проснулась, вылезла из постели, позевывая и потирая ручками заспанные глазки. Кудряшки стояли дыбом. Она очень похожа на Ленина в детстве, изображение которого было на моей блатной октябрятской звездочке. Знатоки подтвердят: эти значки, алые, с фотографией малолетнего вождя, очень ценились и были в тренде среди октябрятской молодежи.
Вот из таких ангелочков и вырастает невесть что…
Я проследовала в ванную. Здесь — светло и опрятно: новенький гарнитур, состоящий из ящичка с зеркалом и полочек, блестел — купили, а точнее выстрадали его совсем недавно. В отражении я увидела свою забавную физиономию: нос валенком (это потом он окажется прелестным носиком, когда вырасту), глазки — блестящие пуговички, огромный рот (это сейчас модно, а тогда — ужасно) и щербатая улыбка (это в наше время — пикантно, а тогда — смешно).
Тюбик от зубной пасты, жестяной, уродливо перекручен — папин почерк. Стоп. Отец. Он ведь тоже жив! И его похорон еще не случилось, когда он тихо ушел вслед за мамой! А где он?
Я наскоро умылась и побежала на кухню. Ну конечно: знакомый силуэт на балконе. Курит. Думает о чем-то.
— Папа! — радостно кричу и бегу обниматься.
Хватаю его, большого, сильного, здорового и чуть не плачу. А он ерошит мои волосы и смеется.
— Как настроение? Табель мамке показывала?
— Нет. А какое сегодня число?
— Ну, мать, ты совсем заучилась. Иди, завтракай. Аришка где? Спит на раковине?
Я, было, двинулась к столу, чтобы полакомиться папиными фирменными гренками, поджаренными на сливочном масле вместе с кругами докторской колбасы и залитыми взбитыми яйцами, как послышался командный голос матери:
— Я на работу опаздываю! Быстро на прически!
Пришлось идти на «заплетание». По телику шла утренняя передача, где молодая и красивая Вербицкая о чем-то очень интересно рассказывала. А потом показали мультики. Смотреть телевизор неудобно, мама постоянно дергает мою башку: туда-сюда.
Вскоре на голове красовалась сложная «корзиночка», украшенная белым бантом. Глаза стали раскосыми — так сильно мама утянула волосы. Если бы знала она, что из-за этого мне дана кличка Касым Касымович Касымов! Сердце успокоилось Аришкиными слезами — мать застукала сестру в ванной, где она сладко спала, облокотившись на раковину. За что и получила. Так ей и надо!
Я с удовольствием позавтракала. Вообще, люблю пожрать. Особенно по ночам. До сих пор я без ума от жареного черного хлеба. Но папин завтрак — выше всех похвал! Пока ела, думала, что мне со всем этим делать? Решила плыть по течению и не дергаться. Если мое состояние — «белочка», то прикольно, жить можно. Даже очень можно жить!
Глянула на календарь — двадцать пятое мая. 1988 год. У десятиклассников последний звонок. Ого! Мама, кивнув на мой белый фартук, сказала:
— Не уделай!
— Ок, мам, без проблем, — выпалила я.
— Что?
— Хорошо, говорю. Не нервничай. Дай, поцелую, — чмокнула свою оторопевшую мать и выскочила на улицу.
Так, судя по всему, в этом детском тельце находится вполне взрослая женщина. Как интересно. То есть я, в отличие от «попаданцев» из популярных романов, являюсь не сторонним наблюдателем, а прямым участником событий. Нет нужды прятать мобильник, искать одежду и доказывать милиционерам, что ты не шпион. Это хорошо. Но и здесь есть свои минусы — нужно держать язык за зубами и стараться не брякнуть что-нибудь типа: Скинь мне СМС-кой, покажи видосик, Путин — президент, Медведев — президент, и прочее, и прочее. Черт, денег нет. На что я куплю сигареты?
Ну вот, попалась. Зачем мне, десятилетней девочке, курить? При одной только мысли тошнит. Вот и не будем! Лучше посмотрим на окружающий мир глазами ученицы третьего класса средней школы.
Окружающий мир мне понравился. Наверное, потому что был залит ласковым весенним солнцем. Зацветала сирень. И запахи ощущались гораздо сильнее, чем в мое, взрослое время. Повсюду — нарядные люди. А я и забыла, что тогда, при отсутствии всего в магазинах, народ умудрялся себе что-то шить, доставать верхнюю одежду и обувь. Это сейчас, посмотришь — на всех одни и те же джинсы, толстовки, кеды. Редко-редко покажется среди серой толпы яркая модница. У всех глаза в пол. Или в телефон.
А тут — разнообразие фасонов. Практически все — сшито своими руками или с боем добыто в бесконечных очередях. Или куплено у спекулянтов. Отличные, надежные вещи. Таких сейчас не достать с моими доходами. А впрочем, не единым шмотьем жив советский человек.
Никто никуда не торопится. Точнее, торопятся, но не суетятся. Вот идет на работу мужчина. Полы его светлого плаща колышет легкий ветерок. О стрелки на серых брюках можно порезаться. Наверное, он работает каким-нибудь инженером. Мужчина щурится на солнце и улыбается чему-то. На душе у него хорошо. Эх, бедолага… Каких-то три года, и тебе будет не до улыбок.
Открыта булочная. Чудесные запахи разносятся по всей улице. Я зашла в магазин. Купить ничего не смогу — факт. Но натырить орешков, осыпавшихся с поддонов с коржиками — вполне возможно. Если конечно, будет работать тетя Феня. Эту красавицу я помню всю жизнь. Наверное, она приехала к нам с юга страны: настолько знойной и яркой была ее внешность. Покупатели очень любили Феню, а мы просто обожали и звали Феей. Она накручивала пакетики из оберточной бумаги и ссыпала в них орешки с изюмом, а потом угощала детей, широко, белозубо улыбаясь. Эх, хоть бы она сегодня работала…
В магазине пусто. Хлеб, сайки и булки свободно лежат в своих лотках. Рядом — болтаются вилки на веревках. Никаких пакетов. Я долго топчусь, разглядываю прилавки с ящиками, полными конфет: тут и «карандаши», и карамельки, и подушечки. Но дорогих — «Белочки» или «Каракумов» — не видно. Устав ждать тетю Фею, направляюсь к служебной двери и стучусь.
Через некоторое время дверь открывается, а я отскакиваю испуганно.
— По башке своей постучи! — орет продавец. Нет, не Фея, а Тонька. Злющая, страшная, тощая, с острым носом, форменная ведьма!
Даже я, взрослая тетя в теле маленького ребенка, испугалась! Тоньку боялись и не любили покупатели. Хамка! Но ведь я из капиталистического будущего!
— Сударыня,
уж коль терпенья не хватает вам,
чтобы вести разумный диалог,
так потрудитесь молча встать к прилавку
ведь человек вы, а не бандерлог! — боже, откуда в моей голове рождаются стихи?
Тонька открыла рот от удивления. Но это ненадолго. Через пару секунд она заорала:
— А ну пошла отсюда, засранка!
— А кто вам разрешил грубить? Хотите, чтобы я оставила запись в жалобной книге? Или написала в профком? — признаюсь, это был не лучший ответ, потому что Тонька схватила меня за бант. Больно! — Я сейчас же схожу к вашему директору, потом к родителям, а после отправлюсь в редакцию газеты! — орала я. — О вас узнает вся страна!
Тонька застыла на месте. А я поспешила ретироваться. Наверное, я была первой противной ябедой в СССР. Тогда все дети старались убегать, а не жаловаться. Не принято было все это. Но и хамство продавщицы — просто бич какой-то. Да ну ее, через несколько лет жизнь так перевернет все с ног на голову, что даже самый грубый торгаш будет держать себя в руках.
Школа, окруженная цветущим шиповником, блистала чисто вымытыми окнами. Шум, гам! Мальчишки в синей форме, девочки — нарядные, в белых фартучках. У некоторых форма сшита на заказ, а еще выделялись школьницы с особенными, ажурными, связанными крючком, воротничками. Красиво же! Во всем — почти равенство. Не то, что у моих детей — кто во что горазд!
Эх, как там мои ребята… Хорошо, что там, в будущем, сейчас не май, а июль, а то бы я с ума сошла. И лучше не думать об этом. А то — точно сойду с ума. Улыбаемся и машем: здравствуйте, Галина Петровна!
Моя первая, моя любимая учительница. Высокая прическа на голове, карие глаза, модный финский костюм, туфельки на каблучках. Молодая, совсем девчонка, оказывается. Строго взглянула на меня:
— Люда, сегодня на линейке выступаешь! Не забудь!
А с каким репертуаром я выступаю? Забыла, блин! Ладно, на уроке что-нибудь сочиню. Я всегда что-то сочиняю, даже мои подружки Маринка и Янка когда-то подарили мне красивый блокнот. Для того, чтобы сказки свои в нем записывать. Потому, что я — врушка. То «Снежного Человека» в лесу встречу, то богатого родственника на «Волге» придумаю.
— Петрова! Петрова! — я обернулась. Это моя девичья фамилия.
Так и есть, легки на помине, шерочка с машерочкой. Идут и мне покровительственно улыбаются.
— Ну что, на вечер какие планы? — Янка прекрасна. Серые глаза смотрят насмешливо.
— С мамой побыть хочу, — честно отвечаю.
— Ой, опять врешь! — Маринка скривила презрительную гримаску, — Скажи просто — она тебя никуда не отпускает.
Маринка неотразима, сразу видно — будущая красавица. В мое время она владеет сетью магазинов в Питере — пробилась сама, без помощи родителей. Независимым характером она обладала с детства. Янка уехала в Германию. И тоже — все сама. Это я — как была чучелом, так им и осталась.
— Девчатки, мне, если честно, все равно. Я просто хочу побыть с родителями, — я гордо повернулась к ним спиной. Подружки смотрели мне вслед: врушка впервые отказалась от их покровительства. Странно.
Я шла, размахивая портфелем, и тихо радовалась маленькой победе. Раньше не смела отказать своим одноклассницам — богема, элита, первые красотки, знающие себе цену. Ишь, пигалицы — обиделись! И пока я упивалась своей независимостью, не заметила, как ко мне подбежал наиглавнейший враг мой — Сычев! Пендель не заставил себя ждать. Я обернулась. Так и есть. Длинный, нескладный, грязный, стоит и лыбится, чертов второгодник.
— Коса-а-я, — протянул, довольный.
Что я ему сделала? Какое удовольствие он получил? Глаза еле видны через нестриженную челку. Форма в пятнах, сальная, кеды рваные. Куда мать смотрит? Да никуда она не смотрит — некогда. Мама моего врага занята куда более приятным занятием — пьет. Вот и растет ее сынок как сорняк. Учителя с трудом перетаскивали Сычева из класса в класс. А потом — махнули рукой. Сгинул он в девяностых, как сгинули еще несколько человек из моего класса. Что с ним сейчас делать — вот вопрос? Плакать в раздевалке и отстирывать платьице?
Нет уж, так не пойдет! Гулять — так гулять. Я размахнулась портфелем и звезданула Сычева по голове. Тот ударил меня кулаком в грудь. Скотина! Ребенка обижать — Сычеву снова прилетело портфелем. А он — тяжеленький. Мой враг озверел и начал пинать меня ногами! Вот она — суровая правда жизни. Может быть, в наших воспоминаниях детство остается радужным и прекрасным, но в реальности почти у каждого был в детстве такой «Сычев». Я не сдавалась. Господи, ну неужели никто не видит безобразия, творящегося на школьном дворе?
Увидели. На крыльцо выскочил директор школы Владимир Петрович. Он, бывший военный, справедливый мужик, подбежал к хулигану и так тряхнул его за шиворот, что застиранный пиджачишко Сычева не выдержал и треснул пополам! А потом Сычев получил от директора хорошую затрещину. Я дар речи потеряла: попробуй-ка сейчас взрослый ударить ребенка! Затаскают!
Через полчаса в кабинете Владимира Петровича собрались: Галина Петровна, моя мама, завуч, медичка Зоя Федоровна и мы с Сычевым. Ох, и костерили его!
— Бить девчонку — подло и низко. Ты не достоин звания мужчины, — гремел Владимир Петрович, — я ставлю вопрос об исключении из школы!
Я разглядывала свой испачканный фартук. Педагоги молчали. Мама метала громы и молнии, готовая уничтожить второгодника на месте.
— Не нужно его исключать, — я старалась не смотреть на мать, — Не надо. Что потом? Спецшкола, колония, тюрьма? Вот где сейчас его мама? Сами знаете, где. Парню нелегко, а вы просто погубите его.
Взрослые смотрели на меня, как на статую Мао Цзэдуна — с удивлением.
— Извинись перед девочкой, подлец, — приказал директор, — И поблагодари ее за все хорошее. А тебя, Люда, я отпускаю домой, но — под наблюдение врача. Мало ли что. Елена Ивановна, спасибо вам за дочку, отличного человека вырастили!
Вечером мама забрала из детского сада Аришку, и мы все вместе отправились в кафе-мороженое — праздновать окончание учебного года. Выступить на торжественной линейке не получилось, но Галина Петровна не обиделась. Она вручила мне табель с пятерками и грамоту.
Грех — не отметить такое событие!
В вазочках подали крем-брюле под клубничным сиропом, щедро осыпанный шоколадной крошкой. За одну такую порцию стоит попасть в прошлое! А потом мы пили молочный коктейль с вишневым соком. Корзиночки с шоколадными грибочками на десерт прошли, как по маслу. Мои любимые эклеры на сливочном креме мама завернула с собой.
А потом мы долго гуляли по городу, болтая на разные темы. Я волновалась, не зная, как предупредить маму о том, что ей в будущем нужно будет очень внимательно отнестись к своему здоровью. Мне о многом хотелось с ней поговорить: благополучное время в жизни родителей заканчивалось, потом начнутся массовые увольнения и безработица. Что же делать? Да и вообще, сколько я пробуду здесь?
Но пока что я наслаждалась обществом любимых родителей. Весь вечер я старалась прижаться к ним, покрепче обнять и отца, и маму. Они, нормальные советские люди, не привыкшие к таким проявлениям ласки, с недоумением посматривали на меня. А мама, наверное, решила на утро сводить меня к врачу: мало ли, может, травма какая. Я боялась — будет ли у нас утро?
Кто-то позвонил в дверь. Я открыла. На пороге стояли мои подруги.
— Ты молодец! — с восхищением сказала Маринка.
— Это точно! Не побоялась дать сдачи такому бугаю! — вторила Янка, — Жалко, что ушла. Мы тебе подарок купили!
Девчонки вручили мне книгу для записей, в твердом переплете, с золотым тиснением.
— Пиши стихи и сказки! А мы потом будем перед всеми выпендриваться, что с детства знали великого писателя!
Приятно, черт возьми! Я обняла пигалиц.
— Счастливо, девочки, провести каникулы!
Не успела я закрыть за ними дверь — как снова — тихий стук. Открыла — Сычев!
— Ты прости меня, Людка! Я больше никогда…
— Да ладно, все нормально!
— Ты, если кто начнет тебя метелить, сразу говори!
— Ок, понятно.
— Че?
— Ниче! Полет нормальный. Иди домой, Сережа.
***
Ночью мне никак не удавалось заснуть. Я ворочалась на своей удобной кровати, маялась и смотрела в окно.
— Не мучайся. Ничего не получится.
Аришка?
— Я тут уже третий раз. Время не изменить, не пытайся!
— Но почему?
— Спасешь родителей — убьешь своих детей, — голос сестры был тихий, взрослый, печальный, — временное искажение недопустимо. А ты и так кое-что изменила сегодня.
— Что?
— Повысила самооценку. Мало тебе, что ли? — Как ты замуж выйдешь с таким характером? Как детей родишь?
Больше всего я боялась именно этого. Так просто все, оказывается.
— Арина, что же нам делать?
Сестра привстала на кровати:
— Возвращайся, Людочка. Я тебя знаю — натворишь дел. Маму и папу не спасти.
— А как?
— Спать ложись. И помни, я люблю тебя. А деньги — ерунда. Проблемы решатся.
Я теперь понимала, что деньги — ерунда. Я поцеловала Аришку и вернулась в постель, где укрылась одеялом. Я плакала и благодарила судьбу за подаренное мне детство. Хотя бы один день.
***
Утром я проснулась в собственной постели. С головной болью и плохим самочувствием, с лишним весом и кучей проблем. Умываясь, я взглянула на мягкий, пластиковый тюбик зубной пасты и горько заплакала. А потом пожарила гренки и залила омлетом. Попробовала — невкусно. Вышла на балкон с кофейной кружкой, затянулась сигаретой и закашлялась с отвращением. Вернулась в спальню и увидела на прикроватном столике тот самый блокнот…
Я позвонила сестре. Но она делала вид, что ничего не знает. Может быть, так и надо?
***
С тех пор прошло много лет. Мои дети выросли и стали хорошими людьми. А я стала… писателем. Нет, мои книги не входят в топы мировой литературы, но кому-то они согревают душу. Об этом мне всегда повторяет любимый человек, надежда и опора, лучший мужчина на планете, мой Сережа. Он не сгинул тогда, просто стал военным и долгое время мотался по командировкам.
До сих пор не теряю надежды вернуться в прошлое — у сестры ведь получалось. Я так и не поняла — как. Мне кажется, что вино здесь ни при чем. Да и не пью я уже много лет.
