Отец прожил с нами 15 лет, а с новой семьёй — 30. Когда он состарился, приёмная дочь отправила его к нам. Все три дочери ему отказали
Мама с отцом прожили пятнадцать лет. Я — старшая, потом Люда, потом Танька. Мне было двенадцать, когда он ушёл к другой женщине. Ирина, коллега с работы, с дочкой от первого брака.
Собрал чемодан в субботу утром. Мама стояла в коридоре, держась за стену. Мы трое сидели на диване и слушали: «Прости, Лена. Так будет лучше для всех.»
Для всех. Для кого — для всех?
Мама сползла по стене на пол, руки были как плети. Мне было двенадцать, и я не знала, как поднять маму с пола. Подняла. Отвела на кухню, налила чай.
Танька сидела тихо, прижав к себе зайца (ей было 8). После этого дня она два года не плакала. Вообще. Психолог в школе говорил: эмоциональная блокада.
Отец платил алименты. Ровно столько, сколько присудили, — ни копейкой больше. Чётко до последнего месяца, пока Таньке не исполнилось восемнадцать. Последний перевод — и всё. Как кредит закрыл. Закрыл и забыл.
Ни звонков, ни открыток, ни подарков. Ни разу не приехал. Не пришёл ни на один выпускной, не видел ни одного аттестата.
Я звонила ему первые два года — каждую неделю. Трубку брала Ирина: «Папа занят.» «Папа перезвонит.» Не перезванивал. Потом я перестала.
Мама никогда про него плохо не говорила. «У папы другая жизнь, доченьки.» Без злости. Просто факт.
Со второй женой он прожил тридцать лет. Ровно вдвое больше, чем с мамой. Своих общих детей у них не было. Но он вырастил Иринину дочку Олесю как родную — удочерил, дал фамилию, оплатил институт. Репетиторы, кружки, свадьба, помощь с квартирой. Потом Олесины дети — внуки. Дача, велосипеды, зоопарк. Настоящий, присутствующий дедушка. Для чужого ребёнка. Тянул и дочь и внуков, не жалея ни денег, ни времени.
А для трёх родных дочерей — алименты по суду и тишина.
Мне на свадьбу не подарил ничего. Даже не пришёл. Когда мы с сёстрами собирали деньги маме на лечение — он покупал Олесе машину. Когда мама умирала от рака — Танька уволилась и полгода ухаживала за ней. Мы с Людой прилетали из разных городов.
На мамины похороны он не приехал. Узнал, сказал: «Жаль. Лена была хорошая женщина.» И не приехал.
В марте позвонила Люда:
— Вер, отец объявился…
Олеся отказалась ухаживать за двумя стариками. Ирина — лежачая, её Олеся забрала к себе. Мать — забрала. А отца — нет. Сказала: «У тебя три родные дочери. Вот пусть они и ухаживают.»
Приёмная дочь. Которую он удочерил, вырастил, выучил, которой квартиру помог купить, внуков нянчил. Тридцать лет была дочерью. А когда состарился — «ты мне не родной, у тебя есть родные».
Он позвонил мне сам. Голос — старый, чужой:
— Вера, это папа. Я уже совсем старый. Давление, диабет, больные ноги. Мне нужно, чтобы кто-то… Я готов приехать куда угодно. Хоть к тебе в Хабаровск.
Хоть к тебе… в Хабаровск. К дочери, которую не видел тридцать лет.
— А Олеся? Ты её вырастил. Удочерил. Тридцать лет она была твоей дочерью.
— Олеся сказала — двоих не потянет. Мать забрала, а меня…
— А тебя — к нам. К тем, про кого тридцать лет не вспоминал.
— Вера, ты — моя дочь. Родная.
Родная! Вспомнил слово. Тридцать лет Олеся была дочерью — без уточнений. А теперь, когда она отказала, — вдруг понадобилось слово «родная».
— Я была твоей дочерью тридцать лет назад. Когда звонила каждую неделю, а Ирина отвечала: «Папа занят.» Когда мама работала на двух работах, чтобы прокормить нас. Когда ты покупал Олесе машину, а мы на автобусе ездили. Ты выбрал другую семью. А теперь, когда они отказались — вспомнил нас.
— Вера, пожалуйста…
— Нет.
Люда сказала: «Нет.»
Танька сказала: «Нет.»
Три дочери. Три отказа. Он звонил ещё — Люда не брала трубку. Танька заблокировала номер.
Тётя Нина, мамина подруга, позвонила:
— Верочка, он же отец. Старенький, больной.
— Он был отцом пятнадцать лет. А потом тридцать лет был чужим, тетя Нина. Звание отца — это не пожизненная «страховка» на обеспеченную старость.
Мне его не жалко. Честно, без бравады.
Жалко маму — которая до последнего дня ни слова плохого о нём не сказала. Жалко Таньку — с её эмоциональной блокадой в восемь лет. Жалко Люду — без отца на выпускном. Жалко нас — маленьких, на диване, пока он говорит про «лучше для всех».
А его — нет.
Думать надо было раньше. Когда уходил, когда алименты как штраф платил, когда приёмной дочери квартиру и машину покупал, а родные на автобусе ездили. Когда на мамины похороны не приехал.
Старость приходит ко всем (кто до нее дожил). И к тем, кто строил мосты, и к тем, кто их сжигал. Только первые по этим мостам возвращаются домой. А вторые — стоят на другом берегу и кричат: «Пустите! Я же ваш!»
Не наш. Тридцать лет — не наш…
