— Мама, а папа нас найдёт? — шепчет восьмилетний сын в темноте. Я сжимаю его руку и тяну к двери: — Солнышко, мы должны бежать прямо сейчас… — Десять лет я была идеальной женой тирана. Но сегодня ночью я наконец поняла: или мы уходим, или я никогда не прощу себе.
Ночь, когда тишина стала громче криков
Десять лет брака уместились в пять коробок, два чемодана и один рюкзак, который Димка сам нёс, прижимая к груди, как щенка.
Я складывала вещи механически: его футболки с супергероями, некоторые кухонные принаджености, мои кофты, которые уже года три не надевала, потому что «ты в этом выглядишь как тётка с рынка», общие фотографии в рамках (на всякий случай взяла — чтобы хотя бы у Димки было напоминание об отце?), зубные щётки, Димины машинки, мои таблетки от давления, которые я начала пить в тридцать два.
Еще вчера утром Вася уехал на работу в шесть сорок, как всегда. Поцеловал меня в висок сухими губами и сказал:
— Я сегодня задержусь, у Сани день рождения.
Я кивнула. Кивок — это самый безопасный ответ за последние семь лет.
У меня будет время собрать вещи — это всё, о чем я думала.
А сегодня в двенадцать вечера я уже сидела на корточках в коридоре и тихо запихивала зимние куртки в самый большой чемодан. Дима смотрел на меня молча. Ему было восемь, он уже всё понимал, но ещё не знал, как это назвать.
— Мы едем к бабушке? — спросил он тихо.
— Да, солнышко. На какое-то время.
Он не спросил «а папа?». Только кивнул и пошёл в свою комнату забрать свои книжки про динозавров.
В половине первого ночи я стояла над спящим Васей и слушала его дыхание. Оно было ровным, тяжёлым, алкогольным.
Ключи от квартиры лежали у него под подушкой — он стал так делать примерно два года назад, после того как я однажды ушла ночевать к подруге. Тогда он сказал: «Если уйдёшь ещё раз без предупреждения — я тебя найду и ребёнка заберу. Посмотрим, как ты без него запоёшь».
Я очень медленно, двумя пальцами, вытянула связку. Металл был холодный. Сердце стучало так, что казалось — он сейчас проснётся от этого звука.
Мы вышли из подъезда в 1:37. Дима шёл молча, держа меня за руку. На улице было минус девять. Таксист, которого я поймала через приложение, посмотрел на нас с жалостью, но ничего не спросил.
Денег хватило ровно до маминого дома. Последние деньги я оставила водителю как чаевые за проезд, чтобы он не нервничал.
Мама открыла дверь в ночнушке, с бигуди в волосах. Посмотрела на нас, на чемоданы, на мои красные от мороза руки.
— Ну вы и устроили цирк, — сказала она вместо здравствуйте.
— Мам, нам переночевать…
— Переночуете, — перебила она. — А потом будешь думать, куда вам дальше. Может, в старый дом в деревню. Там хоть крыша есть.
Я хотела закричать. Хотела сказать, что у меня ребёнок, что у меня нет работы в деревне, что Дима должен ходить в нормальную школу, а не ездить два часа в один конец на раздолбанном автобусе.
Но я промолчала. Потому что в тот момент поняла: больше кричать мне не перед кем.
Утром она сварила нам манную кашу без масла и без сахара. Сказала:
— В деревне хоть картошка своя будет.
Я смотрела в тарелку и думала: десять лет я училась быть удобной. Училась молчать, когда бьют по лицу словами. Училась улыбаться, когда хочется выть. Училась соглашаться, что я ничего не стою. А теперь я должна научиться жить без этой науки. И это пугало сильнее, чем сам Вася.
Через четыре дня мы приехали в деревню.
Дом стоял на краю улицы, покосившийся, с облупленной голубой краской. Внутри пахло сыростью, мышами и старыми газетами. Печка дымила, окна запотевали даже без мороза, половицы скрипели так, будто кто-то ходил за спиной.
Соседка тётя Галя, которую я всегда любила, принесла нам два ведра картошки, три банки солёных огурцов и старую электроплитку.
— Держись, доча, — сказала она. — Тут все когда-то держались.
Мы с Димкой драили этот дом почти три недели. Я мазала стены побелкой, смешанной с синькой, он красил старые табуретки краской, которую мы нашли в сарае.
Сосед дядя Миша дал матрац для старого дивана и помог починить проводку. Тётя Галя научила меня топить печь так, чтобы не угореть. Ещё она научила меня не плакать при ребёнке — просто отворачиваться к окну и дышать медленно.
Я устроилась в посёлке в десяти километрах — уборщицей в местной амбулатории. Двадцать тысяч рублей в месяц. Автобус туда ходил два раза в день: в 6:40 и в 17:20. Обратно — в 8:10 и в 19:00. Если опаздывала — платила таксисту, а это почти половина дневного заработка.
Дима ездил в школу тем же автобусом. Утром мы вместе садились на заднее сиденье, он клал голову мне на плечо и спал до посёлка. Водитель дядя Коля всегда ждал лишнюю минуту, если видел, что мы бежим.
Вася звонил первые две недели каждый день. Сначала умолял, потом угрожал, потом перешёл на оскорбления, потом пропал. Через месяц пришло сообщение:
«Ты ещё пожалеешь. Без меня ты никто».
Я прочитала и удалила. Не потому что испугалась. Просто поняла, что это уже не про меня.
Зимой было тяжело. Печь гасла, если не вставать в три часа ночи. Дима кашлял. Я грела ему ноги в своих шерстяных носках и рассказывала сказки про мальчика, который ушёл из замка злого короля и построил себе новый дом из света. Он слушал, прижавшись, и шептал:
— А мама с ним ушла?
— Конечно ушла. Куда же без неё.
Весной мы посадили картошку. Я впервые в жизни копала грядки. Руки были в земле по локоть, спина ныла, но когда взошли первые ростки — я заплакала прямо посреди огорода. Не от горя. От того, что что-то выросло. Несмотря на всё.
Летом Дима подружился с соседскими мальчишками. Они строили шалаш в вишнёвом саду, ловили лягушек, катались на старом велике без тормозов. Иногда я слышала, как он смеётся — громко, по-детски, без оглядки. Этот звук был лучше любого лекарства.
Однажды в августе, когда уже пахло яблоками и дымом, я сидела на крыльце и смотрела, как солнце садится за лес. Дима прибежал, весь в траве и земле, и сказал:
— Мам, а мы тут навсегда останемся?
Я посмотрела на него. На его веснушки, на ободранные коленки, на глаза, которые уже не боялись.
— Не знаю, Дим. Может, и останемся. А может — поедем дальше. Но куда бы мы ни поехали — мы поедем вместе. И это главное.
Он обнял меня за шею и шепнул:
— Я тебя очень люблю. Даже когда ты злишься на печку.
Я засмеялась. Первый раз за много лет смеялась по-настоящему.
А потом я поняла одну простую вещь.
Я не сбежала от тирана.
Я сбежала к себе.
И это оказалось самым длинным, самым страшным и самым важным путешествием в моей жизни.
