Света зашла домой и замерла, опершись спиной о шершавую поверхность двери. В ушах стоял звон после восьмичасовой работы за кассой в «Пятерочке», поясница ныла тупой болью, а ступни горели, будто их всю смену жгли раскалёнными углями. Она мечтала только об одном: скинуть эти дурацкие босоножки, одеть старый растянутый халат и упасть на диван, уткнувшись лицом в прохладную ткань.
Но вместо желанной тишины из кухни донёсся знакомый, ставший уже ненавистным, звук – звяканье ложки о керамику, чавканье и довольное сопение. Света медленно побрела на звук.
На кухне, за столом, уставленным тарелками, чашками и усыпанном крошками, сидел её муж, Костя. Перед ним дымилась огромная миска, из которой он черпал ложкой суп. Рядом лежали огрызки колбасы, пустая пачка от майонеза и три обглоданных куриных окорочка.
– Пришла? – бросил Костя, не отрываясь от миски. Ложка с громким стуком ударилась о дно. – А картошки мало пожарила. Полсковороды всего. Я не наелся.
Света сразу пошла к холодильнику. Приоткрыла дверцу и из него вывалился пустой полиэтиленовый пакет. Она распахнула её шире. На полках царило запустение. Вчерашний салат в мисочке, над которым она колдовала вечером, исчез. Исчезли и четыре сваренных вкрутую яйца, оставленные на завтрак. Исчез кусок сыра, купленный вчера, после работы. Не было даже банки с маринованными огурчиками, которую она припрятала за горчицей.
– Костя, – голос её прозвучал тихо и хрипло. – Это… это всё ты?
– А кто ещё? – он наконец оторвался от еды, облизал ложку и откинулся на стуле, похлопывая себя по абсолютно плоскому, даже рельефному животу, видному сквозь тонкую майку. – Я ж тебе говорил, что после тренировки жрать охота. Жрать, Свет, а не перекусить. Силы нужны.
– Ты съел ВСЁ, – её голос начал повышаться, срываясь на высокой ноте. – Я вчера наготовила! Салат, яйца, сыр… Я думала, хоть поужинаем нормально! Я с ног валюсь, Костя! У меня смены по восемь часов, а мне ещё ужин готовить, что ли? Из воздуха?
– Ну и что? – он пожал плечами, и в его глазах мелькнуло искреннее недоумение. – Сходи в магазин, купи ещё. И приготовишь. У тебя же получается вкусно.
Света уставилась на мужа разгневанным взглядом.
– Получается… – прошептала она. – Получается, Костя. А знаешь, как это «получается»? Я встаю в шесть, чтобы тебе завтрак сделать, пока ты дрыхнешь. Потом бегу на смену. Потом, как загнанная кляча, тащусь в магазин, потому что «дома пусто, жрать нечего». Потом час, а то и полтора, стою у плиты. Потом убираю за тобой эту помойку, – она махнула рукой в сторону заляпанного стола. – Потом мою посуду. И только потом ложусь, и у меня всё гудит, всё болит, а завтра – снова в шесть. Круг замкнулся. И знаешь, что в центре этого круга? Ты и твой ненасытный живот!
Костя нахмурился. Он явно не ожидал такой реакции. Обычно Света отмалчивалась, вздыхала и шла мыть посуду.
– Ну вот, начала, – проворчал он. – Развела истерику из-за какой-то еды. Все мужики много едят, это нормально. Ты о муже должна заботиться, а не скулить. Моя мать, бывало, по три блюда на ужин ставила, и ничего. А ты на один салат взъелась.
– Твоя мать не работала в три смены в супермаркете! – выкрикнула Света. Слёзы, гневные и жгучие, подступили к глазам. – И она не покупала продукты на неделю вперёд, чтобы ты их сожрал за два дня! Помнишь мешок конфет «Белочка»? Я его в шкафчик засунула, в дальний угол! Думала, хоть к чаю себе пару штук оставлю. Прихожу – пустой мешок валяется! Обёртки под диваном! Ты даже не спросил! Ни одной, Костя, ни одной чёртовой конфеты ты мне не оставил!
– Ну так я не знал, что ты тоже хочешь! – защищался он, но в его тоне уже появились нотки раздражения. – Надо было есть. Что, теперь у нас в семье раздельный холодильник будет? Твои йогурты, мои йогурты? Твои конфеты, мои конфеты? Это ж бред!
– Да, бред! – согласилась она с искажённой от ярости улыбкой. – Полный бред! Потому что «общее» – это значит, ты сжираешь всё, а я остаюсь с носом! Я купила себе три йогурта, я их с детства люблю. Сказала тебе: «Костя, это мои, не трогай». Я прихожу, а их нет. Ты знаешь, что я нашла? Три пустых баночки в мусорке. И они были… они были ВЫЛИЗАНЫ. Чисто вылизаны! Мне стало противно, Костя! Противно!
Он покраснел. Не от стыда, а от злости.
– Ну и что? – крикнул он, ударив кулаком по столу. Тарелки звякнули. – Ты вообще о чём? О йогуртах? Мы год как поженились, у нас всё хорошо, а ты из-за какой-то фигни скандал устраиваешь! Я тебе цветы на восьмое марта дарил, в кино водил! Я работаю, домой деньги приношу!
– А я нет, что ли? – голос её сорвался в крик. – Моя зарплата – это не деньги? Они уходят в твою бездонную утробу! Я работаю на холодильник, Костя! Только на него! Я тебе не жена, а бесплатная кухарка и снабженец! И знаешь что самое обидное? Ты жрёшь как не в себя, а выглядишь… – она с ненавистью оглядела его подтянутую фигуру, узкие бёдра, кубики на животе, – выглядишь как фитнес-тренер! А я, как та лошадь загнанная, с этой вечной поварешкой в руке, я за год пять кило набрала! От нервов и от этой вечной готовки!
– Вот именно, – злорадно подхватил Костя. – Набрала! Значит, слишком много ешь.
В глазах у Светы потемнело. Она больше не слышала слов. Она видела только его самодовольное, сытое лицо, крошки на губах, пустые полки холодильника. Она была голодна. Физически, до дрожи в коленках, голодна. А есть было нечего.
Она развернулась и, не сказав больше ни слова, пошла в спальню. Захлопнула дверь. Упала на кровать и уткнулась лицом в подушку.
Так продолжалось неделю. Неделя молчаливой войны. Света перестала готовить. Она покупала себе еду по пути с работы – пирожок в ларьке, салат в контейнере. Ела это в одиночестве, пока Костя ещё не пришёл с работы. Прятала йогурты и фрукты в сумку и ставила её под кровать. Холодильник опустел окончательно.
Костя сначала злился, хлопал дверцами, потом начал приносить еду сам – пельмени, пиццу, чебуреки. Горы упаковок, коробок, обёрток. Он не убирал за собой. Раковина завалена грязной посудой, стол залит жиром и кетчупом. Он пытался заговорить, но Света отмалчивалась, глядя куда-то мимо него. Её молчание злило его больше криков.
Взрыв произошёл в субботу. Света выспалась, приняла ванну и, почувствовав приступ ностальгической нежности, решила испечь яблочный пирог, как бабушка учила. На это ушло полдня. Аромат корицы и печёных яблок наполнил квартиру. Она поставила остывать красивый, румяный пирог на кухонный стол и пошла прибираться в зале.
Через час, зайдя на кухню, она увидела следующее. От пирога осталась примерно четверть. На столе крошки, следы пальцев в сахарной пудре. А Костя, стоя у окна, доедал огромный кусок. На его майке красовалось жирное пятно.
– Вкусный пирог, – сказал он с полным ртом, оборачиваясь. – Правда, яблок маловато положила. И тесто могло бы быть повоздушнее.
Света посмотрела на него. Потом на остатки пирога. Потом на грязный, липкий стол. И снова на мужа.
– Ты… ты съел три четверти моего пирога, – произнесла она совершенно спокойно.
– Ну, я же не весь, – усмехнулся он. – Тебе оставил. Бери, ешь, чего стоишь.
Она подошла к столу, взяла оставшийся кусок в руки. Он был ещё тёплым. Пах детством, заботой, чем-то безвозвратно утерянным.
– Знаешь, Костя, – тихо сказала она, – я пекла его для себя. Чтобы с чаем посидеть. Вспомнить бабушку и получить удовольствие.
– Ну и что? Я тебе помешал? Ешь.
– Нет, – сказала Света. И, не повышая голоса, швырнула остаток пирога ему в лицо.
Тёплая, липкая масса шлёпнулась о его лоб, размазалась по щекам, куски теста и яблок застряли в волосах. Костя замер в полном ступоре. С сахарной пудрой на ресницах он выглядел нелепо и жалко.
– Ты… ты совсем охренела?! – проревел он, пытаясь стряхнуть с себя сладкую массу.
– Нет, Костя! Я просто проснулась! – закричала она, и вся накопленная за год ярость, усталость и обида вырвалась наружу водопадом слов. – Я проснулась и поняла, что живу с эгоистичным, ненасытным подростком, которого волнует только свой желудок! Ты не видишь меня! Ты видишь только обслуживающий персонал! Мне НЕЧЕГО ЕСТЬ В МОЁМ СОБСТВЕННОМ ДОМЕ! Ты оставляешь мне ОБЪЕДКИ! Ты не спрашиваешь, не думаешь, не благодаришь! Ты жрёшь! Постоянно! Вечно! Я устала, Костя! Я не выдержу этого!
Она тяжело дышала, упираясь руками в липкий стол. Костя, с остатками пирога на лице, смотрел на неё широко раскрытыми глазами. В них сначала бушевала ярость, потом появилось недоумение, а потом, наконец, проблеск какого-то понимания. Он молча подошёл к раковине, включил воду и начал смывать с лица сладкую кашицу.
На кухне стояла тягостная тишина, нарушаемая только шумом воды и тяжёлым дыханием Светы.
– Ладно, – наконец сказал он глухо, вытирая лицо полотенцем. – Я… я не думал, что всё так серьёзно.
– Потому что ты не думал. Ты никогда не думаешь, только жрешь, – выдохнула она, чувствуя, как из неё уходит вся энергия.
– Ну, что я должен делать? – в его голосе прозвучала беспомощность, которую Света слышала впервые. – Я… я правда всегда голодный. После работы, после зала… Метаболизм у меня такой.
– Научись готовить, Костя! Хоть что-то. Яичницу, пельмени свари. Не жди, что я, как служанка, буду тебе на подносе всё подавать. И перестань сметать всё подчистую. Оставляй МНЕ хотя бы немного. Я твоя жена, а не конкурент в обжорстве. И убирай за собой! Неужели это так сложно – помыть за собой тарелку?
Он молчал, глядя в пол. Потом кивнул.
– Хорошо. Ладно, я попробую.
– Не надо пробовать, Костя. Надо делать. Иначе… – она не договорила, но угроза в воздухе повисла недвусмысленно.
На следующий день произошло маленькое чудо. Придя с работы, Света нашла на столе две тарелки. На одной лежал полуобгоревший, но всё же омлет. Рядом – криво нарезанный помидор. На второй тарелке, прикрытой другой, – несколько пельменей и кусочек хлеба. А из-под двери ванной доносился звук душа и нестройный, фальшивый свист.
Она не стала ждать. Села и съела свой омлет и свои пельмени. Они были невкусными. Омлет пах пригорелым маслом, пельмени разварились. Но это была, пожалуй, самая вкусная еда за последний год. Потому что это была еда, которую ей оставили.
Костя вышел из ванной, красный от пара, и нерешительно посмотрел на жену.
– Ну как? – буркнул он.
– Съедобно, – сказала она, и впервые за долгое время в уголке её губ дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. – Спасибо.
Он кивнул, явно довольный, и потопал на кухню. Через минуту донёсся звук льющейся воды и грохот посуды в раковине. Он мыл кастрюлю.
Света откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Впереди были разговоры, срывы, возможно, новые скандалы. Но сегодня, впервые, муж увидел в ней не кухарку, а человека. Человека, который устал, который тоже хочет есть и который имеет право на свою долю. И пригоревший омлет, казался ей большей победой, чем все цветы и походы в кино вместе взятые.
Она подошла к холодильнику и прикрепила на свежие йогурты стикер с подписью: «КОСТЯ, НЕ ТРОГАТЬ. МОЕ». И нарисовала смешной смайлик с высунутым языком.
Возможно, он и это съест. Но теперь она знала, что сможет за себя постоять.
