Мужчина (48 лет) на свидании заявил, что ищет «молодую и с жилплощадью». Я смотрела на его потертые ботинки и задала один вопрос
К сорока с небольшим годам начинаешь относиться к походам на свидания через интернет-приложения с изрядной долей философского фатализма. Это уже не волнительный поиск принца на белом коне, как в двадцать лет, а скорее увлекательная, но порой опасная антропологическая экспедиция на блошиный рынок человеческих комплексов, завышенного эго и неадекватных ожиданий. Никогда не знаешь, какой именно уникальный, покрытый густым слоем нафталина и патриархальных иллюзий экспонат будет ожидать тебя за столиком в кафе.
С Геннадием мы списались около двух недель назад. В его анкете значилось гордое «48 лет, свободен, независим, познал жизнь». На фотографиях он представал исключительно в темных очках, на фоне чужих дорогих автомобилей или в полумраке каких-то ресторанов, что придавало ему флер загадочного, уставшего от суеты Джеймса Бонда районного масштаба. В переписке Геннадий изъяснялся витиевато, использовал много умных слов, критиковал современное общество потребления и позиционировал себя как мужчину «традиционных, фундаментальных ценностей».
Мне, как женщине, привыкшей опираться только на себя, ведущей свои проекты и давно решившей все свои базовые бытовые проблемы, эта напускная серьезность поначалу даже показалась интересной. Всяко лучше, думала я, чем инфантильные мальчики, присылающие фотографии своих торсов из спортзала. Геннадий казался взрослым, состоявшимся человеком, с которым можно хотя бы выпить кофе и поговорить о чем-то более глубоком, чем погода.
Мы договорились встретиться субботним вечером в очень приятном, атмосферном ресторане в центре города. Место выбирала я — там варили потрясающий кофе на песке, пекли изумительные десерты, а публика была тихой и приличной. Я тщательно подготовилась к выходу: надела свое любимое кашемировое пальто, изящные кожаные ботильоны, сделала легкую салонную укладку, нанесла каплю дорогого, сложного селективного парфюма. Я выглядела и чувствовала себя женщиной, которая знает себе цену и умеет наслаждаться жизнью.
Я пришла ровно к назначенному времени и заняла столик у панорамного окна. Геннадий опоздал на пятнадцать минут.
Когда дверь ресторана открылась и к моему столику направился мой кавалер, моя тщательно выстроенная иллюзия загадочного Бонда с треском, осыпая осколки на ковер, разбилась о суровую, беспощадную реальность бытового реализма.
Вживую Геннадию можно было смело дать все пятьдесят пять. Он был сутул, лысоват, а его лицо украшало то самое специфическое, одутловатое выражение хронического недовольства жизнью, которое часто встречается у людей, уверенных, что мир им категорически недодал.
Но самым впечатляющим был его гардероб. На нем был надет бесформенный, лоснящийся на локтях серый пиджак, который, судя по фасону, помнил еще времена приватизации девяностых годов. Под пиджаком скрывалась водолазка неопределенного, застиранного цвета.
А внизу… Внизу располагалась главная, кричащая деталь его образа. На ногах сорокавосьмилетнего «состоявшегося мужчины» красовались жуткие, невероятно дешевые ботинки из тонкого кожзаменителя. Они были покрыты густой, глубокой сеточкой морщин и заломов, мыски были безнадежно, до серого картона сбиты, а каблуки стоптаны вбок так сильно, что Геннадий при ходьбе слегка заваливался на внешнюю сторону стопы.
Он подошел к столику, небрежно кивнул мне вместо приветствия, не сделал ни единого комплимента моему внешнему виду и с тяжелым вздохом, кряхтя, опустился в кресло напротив.
— Цены тут у вас, конечно, кусаются, — это была его первая, вступительная фраза после того, как он открыл поданное официантом меню. — Триста рублей за чашку кофе! Это же грабеж средь бела дня! Себестоимость зерен — копейки. Я, пожалуй, ограничусь стаканом простой воды. Без лимона, лимон они тоже в счет впишут.
Я мысленно сделала глубокий, успокаивающий вдох, подавила желание немедленно попросить счет за свой еще не принесенный кофе и сбежать. Мой внутренний наблюдатель, исследователь человеческих душ, скомандовал остаться. Это обещало быть легендарным. Я заказала себе латте и кусок вишневого штруделя.
Первые двадцать минут Геннадий солировал. Он жаловался на пробки, на правительство, на своего некомпетентного начальника в какой-то конторе, где он, по его словам, трудился простым клерком, хотя «по уровню интеллекта давно должен быть в совете директоров».
Постепенно, разогревшись бесплатной водой, мой кавалер перешел к главной, излюбленной теме всех обиженных жизнью патриархов — к обсуждению женщин.
Он вальяжно, с грацией усталого мыслителя откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и начал свою программную речь.
— Понимаешь, — вещал Геннадий, глядя на меня с высоты своего колоссального жизненного опыта, — современные женщины совершенно испортились. Они забыли свое истинное предназначение. Накачают губы, нацепят бренды и требуют, чтобы мужчина их обеспечивал! Никакой духовности, сплошная меркантильность. А семья — это ведь служение! Это когда жена смотрит на мужа снизу вверх и обеспечивает ему надежный, уютный тыл.
Я вежливо кивала, элегантно отрезая кусочек штруделя, и ждала, когда этот поток сознания выйдет на заданную орбиту.
— Моя бывшая жена, например, оказалась абсолютно пустой, алчной женщиной, — с горечью продолжил он. — После развода выгнала меня практически на улицу! Пришлось временно переехать в комнату в коммуналке, ну ничего, это этап духовного очищения. Но сейчас я готов к новым отношениям. Я созрел для создания правильной, гармоничной ячейки общества. Я точно знаю, чего хочу.
И вот тут прозвучала та самая, эпохальная, кристально незамутненная фраза, ради которой стоило прийти на это свидание. Геннадий подался вперед, оперся локтями о стол и тоном покупателя, заказывающего комплектацию нового автомобиля в автосалоне, огласил свой райдер:
— Мне нужна правильная женщина. Во-первых, молодая. Строго до тридцати пяти лет. У женщин постарше энергетика уже не та, да и фертильность падает, а я хочу здоровое потомство. Во-вторых, она должна быть абсолютно покладистой. Никаких там феминизмов, карьерных амбиций и споров с мужем. Ее слово всегда второе. И в-третьих, самое главное — она должна быть строго со своей собственной, выплаченной жилплощадью. Желательно поближе к метро. Я к чужим тещам не поеду, мыкаться по съемным квартирам в моем возрасте не солидно, а мужчина должен приходить в готовый, обустроенный дом, чтобы творить великие дела!
В ресторане тихо играл джаз. За окном накрапывал осенний дождь. А я сидела, слушала этот манифест и чувствовала, как внутри меня медленно, но неотвратимо расцветает абсолютное, ледяное, кристально чистое саркастическое восхищение.
Сорокавосьмилетний мужик. Сутулый, помятый, живущий в коммуналке. Пьющий бесплатную воду на первом свидании, потому что ему жалко триста рублей на кофе. Этот человек на полном, железобетонном серьезе, без единой капли смущения или самоиронии, сидел и расписывал, как он осчастливит своим переездом молодую, покорную девушку с собственной квартирой. Он искренне верил, что сам факт наличия у него штанов делает его главным, бесценным призом на брачном рынке!
У меня не было ни грамма злости или обиды. Было лишь желание провести блестящий, быстрый и безжалостный хирургический разрез этого раздутого мыльного пузыря.
Я отложила десертную вилочку. Аккуратно промокнула губы салфеткой и посмотрела прямо в его тусклые, полные ожидания чуда глаза. А затем я демонстративно, медленно и очень явно опустила взгляд под стол. Прямо на его растоптанные, сбитые, покрытые морщинами ботинки из кожзаменителя. Задержала взгляд там на пару секунд и снова посмотрела ему в лицо.
— Геннадий, — произнесла я предельно мягким, ласковым, почти гипнотическим голосом. — Я внимательно выслушала вашу стратегию. Ваши требования к партнерше действительно впечатляют. Вы ищете на рынке отношений настоящую, элитную недвижимость. Молодость, покорность и собственная квартира у метро — это лот премиум-класса. Блестящий выбор.
Геннадий самодовольно усмехнулся, явно приняв мои слова за комплимент своему безупречному вкусу. Но я не дала ему вставить и слова.
— Но у меня к вам, как к опытному инвестору в человеческие отношения, есть всего один, ма-а-аленький, но очень логичный, неудобный вопрос, — я слегка наклонила голову набок и улыбнулась самой обворожительной улыбкой. — Скажите мне, пожалуйста, Геннадий… А какой именно эксклюзивный, уникальный актив вы планируете внести в эту сделку со своей стороны? Какова ваша валюта?
Он непонимающе нахмурил брови.
— В смысле? Какая валюта? Я же сказал, я предлагаю себя! Свой жизненный опыт, свою мужскую защиту, традиционные ценности, надежное плечо! — возмущенно забормотал он.
— Да-да, я это слышала, — я плавно перебила его, и в моем голосе зазвенел арктический лед. — Но, понимаете ли, в чем парадокс… Я только что очень внимательно посмотрела на ваши ботинки, Геннадий. И ваши ботинки, к сожалению, кричат, вопят о том, что у вас нет денег не то что на кофе в этом ресторане, но даже на элементарный крем для обуви.
Его лицо начало медленно покрываться некрасивыми, багровыми пятнами. Он инстинктивно поджал ноги под стул.
— Вы сидите передо мной — взрослый, сорокавосьмилетний мужчина, — чеканя каждое слово, продолжила я, — не наживший к своему возрасту ни собственного угла, ни приличного заработка, ни умения ухаживать за женщиной. Вы ищете не Музу. Вы ищете глупую, молодую, обеспеченную жертву с квартирой, чтобы беспрепятственно въехать на ее территорию, лечь на ее диван и бесплатно паразитировать на ее ресурсах, прикрывая свою махровую, пещерную несостоятельность высокими словами о «традиционных ценностях» и патриархате.
В ресторане повисла звенящая тишина. Струна натянулась до предела.
— Патриархат, Геннадий, — это когда мужчина приходит и молча решает все проблемы женщины. Он покупает ей жилье, он ее содержит, он несет стопроцентную ответственность. А то, что предлагаете вы — это не патриархат. Это обыкновенное, дешевое альфонство пенсионного возраста. И с таким «капиталом», как ваши стоптанные ботинки и амбиции без покрытия, вам не элитную недвижимость нужно искать, а скидку на проездной в собесе.
Спесь, высокомерие и загадочность слетели с Геннадия быстрее, чем осенние листья при урагане. Его лицо перекосило от дикой, бессильной злобы и публичного унижения. Правда ударила его наотмашь, прямо по самому больному месту.
Он судорожно, резко подскочил со стула.
— Да ты… Да ты просто старая, закомплексованная, меркантильная стерва! — зашипел он, брызгая слюной. — Тебе под сорок, ты уже никому не нужна, списанный тираж! Сидишь тут, из себя королеву строишь! Я бы на тебе и так не женился, энергетика у тебя тяжелая, ядовитая!
Он резко развернулся, чуть не сбив официанта с подносом, и, громко топая своими жалкими, сбитыми каблуками, стремительно выбежал из ресторана на мокрую улицу, даже не оглянувшись.
Я проводила его взглядом. Абсолютно спокойно подозвала официанта, расплатилась за свой прекрасный кофе и штрудель, оставив щедрые чаевые. Откинулась на спинку мягкого кресла, сделала глоток латте и почувствовала себя невероятно хорошо, легко и свободно. Вечер перестал быть томным, вечер стал восхитительно терапевтическим.
Этот дикий, гомерически смешной, но абсолютно реальный случай — великолепная, хрестоматийная иллюстрация феномена «патриархального паразитизма», которым сегодня страдают сотни инфантильных, несостоявшихся мужчин кризисного возраста.
Они панически боятся самостоятельных, взрослых, умных женщин-ровесниц. Потому что взрослая женщина обладает жизненным опытом, критическим мышлением и рентгеновским зрением. Она мгновенно считывает фальшь, оценивает реальный уровень мужчины и никогда не пустит на свою территорию бытового трутня с пустыми карманами.
Именно поэтому такие «Геннадии» маниакально ищут «молодых и покладистых». Ими движет не любовь к молодости, а банальный, животный страх разоблачения. Им нужна наивная, неопытная девочка (желательно с квартирой от родителей), которой можно легко лить в уши сироп о своей нереализованной гениальности, требовать борщей, уважения и поклонения, не давая взамен ничего, кроме своего душного, токсичного присутствия на чужом диване.
Абсолютная, железобетонная уверенность в том, что сам факт наличия мужских первичных половых признаков делает их бесценным подарком судьбы, за который женщина должна расплачиваться своей жилплощадью и молодостью — это не просто наглость. Это суровый, неизлечимый клинический диагноз социальной деградации.
И единственное правильное, по-настоящему эффективное лекарство от таких мамкиных патриархов — это мгновенный, безжалостный, хирургический разрез их иллюзий холодным скальпелем правды. Окатить их ледяной водой реальности, ткнуть носом в их собственные стоптанные ботинки и с наслаждением смотреть, как они трусливо бегут в туман спасать остатки своего раздутого, пустого эго.
А вам когда-нибудь попадались на свиданиях такие вот «элитные женихи», ищущие бесплатную жилплощадь в обмен на свои традиционные ценности?
Смогли бы вы так же хладнокровно, глядя в глаза, задать им неудобный вопрос об их собственной состоятельности, или из вежливости перевели бы всё в шутку и молча ушли?
