Муж Виктор не был плохим. Просто пустым каким-то. Тридцать лет рядом – и всё равно чужой. Работа, диван, телевизор. Изредка – короткие фразы: «Ужин готов?», «Где носки?».
Когда его не стало, квартира стала ещё тише.
Дети выросли, разъехались. Звонят по праздникам – дежурно, скороговоркой: «Мам, как ты? Всё хорошо? Ну ладно, целуем». И снова тишина.
Раньше Тамара любила животных. В детстве мечтала стать ветеринаром. Но родители сказали: несерьёзно. Теперь она и сама не знала, чего хочет.
Знала только одно: мир стал опасным. Везде подвох.
И всегда возвращаясь домой из магазина или поликлиники, оглядывалась, сторонясь всего живого.
Но сегодня за ней шла собака.
Поэтому Тамара шла быстро. Почти бежала.
Сумка била по бедру – тяжёлая, с хлебом и пакетом молока. В кармане куртки звякали ключи. Она сжимала их так крепко, что пальцы занемели.
Только не надо оборачиваться.
Но она обернулась.
Собака шла следом. Метров на десять позади, не ближе. Худая. Грязно-рыжая, со свалявшейся шерстью на боках. Морда опущена, хвост поджат – как будто извиняется за само своё существование.
Но идёт упорно. Не отстаёт.
– Господи, – прошептала Тамара и прибавила шагу.
Почему именно за мной? Ну почему?
Когда шла в магазин, она ее уже заприметила. Там, у помойки, эта дворняга копалась в пакетах. Тамара даже не притормозила – прошла стороной, отвернувшись. Кто их знает, этих бездомных. Бросится еще.
Раньше она собак любила. В детстве у родителей жила Жучка – чёрная, лохматая, добрая. Потом, когда вышла замуж, муж не разрешал: говорил, грязь в доме, запах, шерсть везде.
Она задержалась в магазине. Долго стояла в очереди, потом передумала брать сосиски, вернулась в отдел – и вот, уже совсем стемнело. Фонари горели тускло. На улице ни души. Только собака.
Тамара снова обернулась – она всё так же брела за ней. Не лаяла, не рычала. Просто шла и смотрела.
Глаза жёлтые, настороженные.
Чего она хочет?
– Уйди! – крикнула Тамара, взмахнув рукой. – Пошла прочь!
Собака остановилась. Присела на задние лапы. Но не ушла.
– Ну что тебе от меня надо?! – голос сорвался на визг.
Молчание. Только ветер скрипнул качелями на детской площадке.
Тамара развернулась и пошла дальше – теперь почти бегом. Сумка раскачивалась, хлеб внутри наверняка уже размят в лепёшку. Сердце колотилось так, что в висках стучало.
До дома – два квартала. Всего два.
– Отстань! – выдохнула она в пустоту. – Ну отстань же!
И вот уже подъезд показался впереди, облупленная краска на двери. Тамара рванула к нему, споткнулась о бордюр, чудом удержалась.
Ключи. Где ключи?
Руки дрожали. Она шарила по карманам, роняла перчатку, подбирала, снова искала.
– Ну же, ну!
И тут из-за угла вышел мужчина.
Он качнулся. Пьяный – это было видно сразу. Куртка нараспашку, шапка съехала набок, в руке – бутылка.
– Эй, бабуля, – голос хриплый, с усмешкой. – Чего торопишься?
Тамара замерла. Ключи выскользнули из пальцев, звякнули о бетон.
– Я домой, – выдавила она.
– Домой, говоришь? – Мужчина шагнул ближе. От него несло перегаром и чем-то кислым. – А денег не найдётся? На опохмел?
– У меня нет. Совсем нет.
– Да ладно врать-то!
Он рванул к ней, схватил за сумку. Тамара вскрикнула, попыталась выдернуть – не вышло. Он дёрнул сильнее, она упала на колени.
– Пусти! Пусти же!
– Отдай, говорю! – Он тряс её, как тряпичную куклу.
И тогда из темноты вылетело что-то рыжее.
Собака.
Она не лаяла. Просто молча прыгнула – и вцепилась мужчине в рукав. Зубы щёлкнули, ткань затрещала. Он заорал, попытался оттолкнуть её, но она держалась мёртвой хваткой.
– Твою мать! Отвали!
Он замахнулся бутылкой – собака увернулась, отпустила рукав и вцепилась в штанину. Рычала глухо, яростно. Глаза горели в темноте жёлтым огнём.
Мужчина рухнул на асфальт. Бутылка вылетела из рук, разбилась вдребезги. Он попытался встать, но собака прыгнула снова – на грудь, к горлу.
– Убери её! Убери!
Но Тамара не двигалась. Сидела на коленях, прижав сумку к груди, и смотрела.
Смотрела, как собака, худая, облезлая, никому не нужная, защищает её.
Мужчина рывком поднялся, оттолкнул собаку ногой – та отлетела, но снова бросилась вперёд. Он не стал ждать. Развернулся и побежал – нетвёрдо, спотыкаясь, матерясь на всю улицу.
Собака постояла, глядя ему вслед. Потом медленно обернулась.
Тамара всё ещё сидела на асфальте. Дрожала. Слёзы текли по щекам – она даже не заметила, когда начала плакать.
– Господи, – сказала тихо.
Собака подошла. Остановилась в шаге – не ближе. Села и просто смотрела.
Те же жёлтые глаза. Только теперь в них не было настороженности.
Тамара вытерла лицо рукавом. Подняла с земли ключи. Встала – колени подкашивались, пришлось опереться о стену.
Собака не двигалась.
– Ты, – голос сорвался. – Ты же меня спасла.
Собака молча смотрела и едва помахивала хвостом – мол, чего там, обычное дело.
– А я тебя боялась.
Тамара открыла дверь подъезда. Шагнула внутрь. Обернулась.
Собака сидела на прежнем месте. Не просилась. Просто ждала.
И Тамара вдруг поняла – это ее выбор. Сейчас.
Можно захлопнуть дверь. Подняться наверх. Запереться в пустой квартире. И снова остаться в одиночестве и тишине.
Как обычно.
А можно…
– Пойдём, – сказала она тихо. – Пойдём же. Хотя бы погреешься.
Собака не сразу поднялась. Словно не верила.
Потом медленно, осторожно вошла в подъезд.
Тамара закрыла за ней дверь.
Собака стояла посреди прихожей – неловко, настороженно. Поджимала лапы, будто боялась занять слишком много места.
Тамара опустила сумку на пол. Сняла куртку. Руки всё ещё дрожали – от страха, от пережитого, от того, что произошло.
Она спасла меня. А я боялась её больше, чем людей.
– Погоди здесь, – сказала она и прошла на кухню.
Достала старую миску. Налила воды. Принесла.
Собака пила жадно, захлёбываясь. Вода расплёскивалась на пол – Тамаре было всё равно.
Она смотрела на неё и думала: когда же ты, милая, последний раз ела?
– Сейчас, – прошептала Тамара. – Сейчас всё будет.
Она вернулась на кухню. Открыла холодильник. Там было немного – котлеты со вчерашнего дня, кусок сыра. Разогрела на сковородке, покрошила в миску.
Собака смотрела – не двигаясь. Будто ждала разрешения.
– Ешь, – кивнула Тамара. – Ну же.
Собака ела торопливо, но аккуратно. Не жадничала.
Тамара присела рядом на корточки. Протянула руку – осторожно, медленно. Коснулась шерсти.
Собака замерла. Посмотрела – настороженно.
– Не бойся, – прошептала Тамара. – Я тоже боюсь. Видишь? Мы обе боимся.
Она погладила – по голове, по холке. Шерсть была жёсткой, свалявшейся, но тёплой.
Собака вздохнула. Прикрыла глаза. Прижалась к ладони.
– Бездомная собака не зря преследовала меня до самого дома, – заплакала Тамара.
И впервые за три года почувствовала – она не одна.
Не в смысле «рядом есть кто-то». А в смысле – кому-то я нужна.
Этой собаке. Которая защитила её.
– Знаешь, – сказала Тамара тихо, – мне кажется, мы с тобой похожи. Обе никому не нужны. Обе всех боимся.
Она вытерла слёзы.
Собака подняла голову. Лизнула её руку – один раз, осторожно.
И Тамара улыбнулась. Впервые за очень долгое время.
– Будешь со мной жить, – сказала она твёрдо. – Я тебя не прогоню. Ни за что.
Она поднялась, принесла старое одеяло. Постелила у батареи.
– Ложись. Отдыхай. Ты дома теперь.
Собака легла, свернулась клубком и вздохнула глубоко.
А Тамара села рядом, положила руку на тёплый бок.
И тишина в квартире больше не казалась страшной.
Потому что она была не одна.
Потому что в мире оказалось меньше опасности – и больше тепла.
И это тепло пришло оттуда, откуда она меньше всего ждала.
Правду говорят люди — бояться нужно человека, а не животных. С ними-то всегда можно договориться. Согласны?
