Вера стояла у высокого окна гостиной, машинально протирая и без того безупречное стекло салфеткой из микрофибры. За окном бушевал ноябрьский ветер, срывая последние, пожухлые листья с продрогших берез, словно сдирая кожу. Точно так же три месяца назад с Веры заживо содрали её привычную, уютную, выстроенную по кирпичику жизнь.
В квартире стояла тишина. Не та умиротворяющая тишина выходного дня, когда муж дремлет перед телевизором, а сын тихонько клацает клавиатурой в своей комнате. Это была звенящая, ватная тишина склепа.
Двадцать лет. Два десятилетия они с Павлом строили этот дом, растили сына Алешку, собирали по крупицам быт, традиции, запахи. Запах его любимого наваристого борща с чесночными пампушками по пятницам, аромат свежевыглаженных рубашек, терпкий, с нотками кедра дух его одеколона в прихожей. Теперь в прихожей пахло только химической лавандой из автоматического распылителя и холодным одиночеством.
Всё рухнуло в один душный, липкий августовский вечер. Вера тогда затеяла пельмени — домашние, как он любил, смешав три вида мяса. Она стояла вся в муке, раскрасневшаяся от жара плиты, когда хлопнула входная дверь.
Павел не стал мыть руки. Он не стал переодеваться в домашнее. Он просто прошел на кухню, сел за стол, отодвинул доску с аккуратными рядами еще сырых пельменей и сказал:
— Вер, сядь. Нам надо поговорить.
У нее тогда похолодело внутри. Тон был не злой, не раздраженный, а какой-то чужой. Словно говорил диктор новостей о катастрофе в далекой стране.
— Я ухожу, — сказал он, глядя куда-то сквозь неё, на кафельный фартук кухни, который они выбирали вместе прошлым летом. — Я влюбился. По-настоящему.
Вера помнила, как глупо переспросила: «В кого?». Словно имя или профессия этой женщины могли что-то изменить или объяснить.
Её звали Кристина. Двадцать три года. Администратор в их стоматологической клинике, где Павел работал ведущим протезистом. Вера видела её пару раз, когда заносила мужу обед. Тонкая, звонкая, с губами, похожими на переспелые вишни, и глазами, полными того наивного, восторженного восхищения, которого у Веры к сорока пяти годам уже не осталось. Кристина смотрела на Павла как на божество, спустившееся с Олимпа, а Вера знала, что «божество» храпит по ночам и забывает опускать стульчак.
— Понимаешь, — говорил он тогда, торопливо сбрасывая вещи в чемодан, пока Вера сидела на краю супружеской кровати, оцепеневшая, словно мраморная статуя, — с ней я чувствую себя живым. Я снова молод, Вера! А у нас что? Ипотеку закрыли, Алешка вырос, учится в Питере. Скука. День сурка. Болото. Я задыхаюсь здесь, понимаешь? Мне сорок восемь, а я чувствую себя стариком в этих тапочках.
«Болото». Это слово звенело у неё в ушах все эти месяцы. Её забота, её уют, её поддержка, когда он болел ковидом и думал, что умирает, её терпение, когда он терял работу в кризис — всё это теперь называлось «болотом».
Первый месяц был адом. Физическим адом. Вера по привычке покупала продукты на двоих. Готовила ужин, накрывала на стол, а потом, спохватившись, смотрела на пустой стул и сгребала еду в мусорное ведро, потому что кусок в горло не лез. Она похудела на восемь килограммов, осунулась, под глазами залегли черные тени.
Хуже всего были «доброжелатели». Город у них хоть и миллионник, но мир тесен.
Подруга Ленка, работавшая медсестрой в той же клинике, прибегала к Вере с бутылкой коньяка и свежими сплетнями.
— Ты посмотри на неё, — шипела Ленка, разливая напиток по пузатым бокалам на кухне. — Ни кожи, ни рожи, одни ресницы накладные, как опахала. Ходит королевой, всем тыкает. А Пашка твой… Тьфу. Петух гамбургский. Купил себе пиджак в клетку, джинсы рваные нацепил. Смех да и только. Молодится. Кризис среднего возраста, классика жанра, Верка. По учебнику шпарит.
— Мне всё равно, — лгала Вера, глядя в темное окно.
Но ей было не всё равно. Она умирала каждую ночь, представляя, как он обнимает ту, другую. Как шепчет ей те же слова, что шептал когда-то Вере на их медовый месяц в Геленджике. Как смеется над её шутками. Как ведет её в ресторан, на который вечно жалел денег для семьи.
Она видела их фото в соцсетях — общие знакомые лайкали, не стесняясь. Вот Павел и Кристина в Турции: он втянул живот, она в бикини. Вот они в клубе. Вот огромный букет роз, который он ей подарил. Вере он цветы дарил только на Восьмое марта, и то — три тюльпана в целлофане. Обида жгла внутренности, как кислота. Не за то, что ушел, а за то, как легко перечеркнул всё, что было. Словно двадцать лет были черновиком, который он скомкал и выбросил, чтобы начать писать чистовик золотыми чернилами.
Однако к третьему месяцу острая, режущая боль сменилась тупой, ноющей пустотой, которая постепенно заполнялась спокойствием. Вера начала замечать вещи, которые раньше игнорировала в гонке «работа-дом-муж».
Оказалось, что без Павла в доме стало чище — никто не разбрасывал носки и не оставлял круги от чая на полированном столе. Денег стало парадоксально больше — Кристина, видимо, обходилась ему дорого, и алиментов на взрослого сына уже не было, а Вера, работая главным бухгалтером в строительной фирме, умела зарабатывать и, как выяснилось, не тратить.
Она записалась на йогу. Купила абонемент в бассейн, куда ходила по вторникам и четвергам, наслаждаясь упругостью воды. Впервые за десять лет сходила в театр не потому, что «надо выйти в свет с мужем», а потому что сама захотела посмотреть спорную постановку Чехова.
В тот ноябрьский вечер телефон на столе пискнул, вырывая Веру из раздумий. Сообщение от сына Алеши:
«Мам, привет. Как ты там? Отец звонил. Странный какой-то, голос потерянный. Спрашивал, не меняла ли ты замки».
Вера нахмурилась. Павел не звонил сыну с момента ухода. Слишком был занят «новой молодостью», да и стыдно было, наверное, перед взрослым парнем.
— Не меняла, — прошептала Вера в пустоту. — Зачем? Он ключи оставил на тумбочке, когда уходил. Красиво так положил, с пафосом.
Она хотела набрать бывшему мужу, спросить, что ему нужно от сына, но сбросила вызов, не дождавшись гудка. Гордость? Нет, страх. Страх услышать в его голосе счастье. Вдруг он звонил похвастаться, что Кристина беременна? Или что они женятся?
Вместо звонка она пошла на кухню. Сегодня, впервые за долгое время, ей захотелось испечь что-то сложное. Капустный пирог по рецепту бабушки. Дрожжевое тесто мягко поддавалось рукам, успокаивало, было теплым и живым. Шинковка капусты, обжарка с луком и яйцом — эти простые действия возвращали почву под ногами. В духовке румянилась корочка, наполняя квартиру запахом дома — настоящего, живого дома, который, как оказалось, не разрушить одним предательством.
Внезапно в дверь позвонили. Настойчиво, длинно, требовательно. Три коротких, один длинный — так звонил только он.
Вера вздрогнула, нож чуть не выпал из рук. Она никого не ждала. Ленка была на дежурстве, соседка Марья Ивановна заходила только по утрам.
Она вытерла руки о полотенце, подошла к двери, глянула в глазок и замерла. Сердце ухнуло куда-то в пятки.
На лестничной площадке стоял Павел. Он выглядел… помятым. Тот самый «модный молодежный пиджак» сидел на нем мешковато, словно он похудел килограммов на десять. Под глазами залегли глубокие мешки, щетина была трехдневной и седой — никакой модной бородки, просто небритость. А в руках он сжимал ручку старого, потертого коричневого чемодана. Того самого, с которым уходил в новую жизнь.
Сердце Веры сделало кульбит и замерло. Гнев, жалость, страх — всё смешалось в один ком. Она медленно, словно во сне, повернула замок.
Павел шагнул через порог, едва дверь открылась. Он втянул носом воздух, принюхиваясь, как побитый, голодный пес, почуявший запах еды спустя неделю скитаний.
— Привет, — его голос был хриплым, простуженным. — Пахнет… пирогом? С капустой? Твоим фирменным?
Вера молча смотрела на него, скрестив руки на груди, создавая невидимый барьер. Она ожидала увидеть триумфатора, заскочившего за документами, а увидела усталого, внезапно постаревшего мужчину.
— Что ты здесь делаешь, Паша? — спросила она холодно, удивляясь собственному спокойствию.
Он поставил чемодан на пол. Звук удара колесиков о плитку прозвучал как выстрел в тишине прихожей.
— Вер… Я вернулся. Насовсем.
Тишина повисла в коридоре, плотная, вязкая, как кисель. Вера чувствовала, как внутри поднимается волна истерического смеха. Ей хотелось хохотать, тыкать в него пальцем и кричать: «Я так и знала!». Но вместо этого она лишь сильнее сжала локти пальцами.
— Вернулся? — переспросила она, не меняя интонации. — А как же большая любовь? Как же «я задыхаюсь в болоте»? Как же Кристина и её молодость?
Павел поморщился, словно от зубной боли. Он начал расстегивать куртку, привычным, до боли знакомым движением пытаясь повесить её на вешалку. Его рука потянулась к «его» крючку. Но Вера не двинулась с места, преграждая ему путь вглубь квартиры.
— Не надо раздеваться, — тихо, но твердо сказала она. — Объяснись.
Он посмотрел на неё взглядом, полным страдания и какой-то детской, наивной обиды. Словно это она его выгнала, а не он разрушил их семью.
— Ты не понимаешь, Вера. Это был ад. Просто ад, а не жизнь. Красивая картинка, а внутри — гниль. Она… она даже яичницу пожарить не может, не спалив сковородку!
Вера моргнула. Ситуация становилась абсурдной.
— Что? Ты серьезно сейчас?
— Готовить она не умеет! — выпалил Павел, и в его голосе прорезалось неподдельное отчаяние. — Совсем! Мы полгода на доставках, пиццах и роллах. У меня гастрит обострился, Вер! Язва, наверное, открылась, желудок огнем горит. Я ей говорю: «Свари суп», а она заказывает том-ям, от которого у меня глаза на лоб лезут. А этот бардак? Ты бы видела… Везде её банки, тюбики, волосы по всей ванной. Я прихожу с работы уставший, после смены на ногах, хочу тишины, хочу лечь… А там — музыка орет, басы долбят, подруги какие-то сидят, кальян курят. И пустой холодильник. Только йогурты обезжиренные и смузи эти зеленые, будь они неладны!
Он говорил быстро, захлебываясь словами, жалуясь, как маленький ребенок, которого обидели в песочнице и отобрали куличик.
— Я пытался, Вера. Я честно пытался. Но мы говорим на разных языках. Я ей про политику, про работу, а она в телефоне сидит, «сторис» пилит. «Паш, встань так, Паш, улыбнись, свет плохой». Я не муж, я реквизит для Инстаграма!
Вера слушала, и с каждым его словом образ «рокового мужчины», который разрушил её жизнь ради великой страсти, таял, превращаясь в жалкую карикатуру. Перед ней стоял не герой-любовник, а капризный потребитель, у которого сломалась новая игрушка.
— То есть ты вернулся, потому что у тебя заболел желудок и тебе надоело позировать для фото? — уточнила она, чувствуя, как ледяной холод в груди сменяется жгучим, очищающим презрением.
— Не только! — Павел попытался взять её за руку, но она отшатнулась, как от прокаженного. — Я понял, что ошибся. Глобально ошибся. Я скучал, Вера. По нам скучал. По нашему укладу. По тому, как мы телевизор вечером смотрим под пледом. Ну бес попутал, с кем не бывает? Кризис жанра. Ты же мудрая женщина, Верочка, ты всё понимаешь. Прости дурака. Я всё осознал. С ней… с ней пустота. А мы с тобой — родные люди, пуд соли съели. Двадцать лет не вычеркнешь ластиком.
В духовке звякнул таймер. Пирог был готов. Аромат свежей выпечки заполнил коридор, окончательно ломая волю Павла. Его ноздри раздулись, глаза заблестели голодным блеском.
— Ну давай, Верочка, не держи зла. Дай хоть поесть по-человечески, я с утра маковой росинки во рту не держал. Мир?
Он сделал шаг вперед, абсолютно уверенный, что сейчас всё будет как раньше. Сценарий был написан в его голове: блудный муж возвращается, мудрая жена плачет, но прощает, на стол ставится пирог, достается запотевшая бутылочка, и жизнь входит в привычную колею. Ведь он — приз. Он — мужчина. Он вернулся. Кому она еще нужна в свои сорок пять?
Вера прошла на кухню, но встала в дверном проеме, блокируя вход к столу.
— Нет, Паша.
Павел замер с поднятой ногой, словно наткнулся на невидимую бетонную стену.
— Что «нет»? Ты меня на порог не пустишь? Мы же не чужие люди! Это и мой дом тоже, между прочим.
— Твой дом? — Вера горько усмехнулась. — Ты ушел из этого дома три месяца назад. Ты выписался, Паша. Сам. Помнишь? Чтобы прописать свою Кристину в своей жизни без лишних штампов в паспорте, чтобы ипотеку новую брать на «молодую семью». Ты забыл?
— Это формальности! — взмахнул он руками, его лицо начало краснеть. — Я отец твоего сына! Я строил эти стены! Я тут каждый гвоздь знаю! Вера, прекрати ломать комедию. Ну погулял мужик, вернулся в семью. Радоваться надо! Ленкин муж вон три раза уходил, и ничего, живут душа в душу.
— Ленка пусть живет как хочет, хоть в гареме, — отрезала Вера. — А я не Ленка.
Она подошла к плите, достала румяный пирог, переложила его на деревянную доску. Павел, воспользовавшись моментом, ужом проскользнул на кухню и плюхнулся на свой привычный стул у окна. Он выглядел так естественно на этом месте, что у Веры на секунду защемило сердце. Привычка — страшная сила. Тело помнило его присутствие.
— Вот видишь, — он довольно потер руки, жадно глядя на пар, поднимающийся от пирога. — Всё как раньше. Наливай чаю, поговорим спокойно. Я Кристине сказал, что всё кончено. Она, конечно, истерику закатила, посуду била, телефон мой об стену швырнула… Но я твердо решил. Хватит с меня этой молодости. Мне нужен покой.
Он говорил о Кристине как о бракованной вещи, которую сдал обратно в магазин по гарантии. Ни капли сожаления, ни тени вины перед девушкой, которой, возможно, тоже сломал жизнь своим эгоизмом и обещаниями.
Вера смотрела на него и вдруг увидела всю их совместную жизнь под другим углом. Двадцать лет она старалась быть идеальной. Удобной. «Мудрой», как любила говорить его мама. Прощала задержки, закрывала глаза на мелкое вранье, обслуживала его быт, забывая о своих желаниях. Она думала, что это любовь. А это было обслуживание. Высококлассный сервис «всё включено».
— Ты вернулся не ко мне, Паша, — тихо сказала Вера, не двигаясь к чайнику. — Ты вернулся к комфорту. Тебе надоело играть в мачо, заболел желудок, и ты вспомнил, где стоит твоя любимая кормушка. Ты не меня любишь, ты любишь мой борщ и чистые носки.
— Ты что такое несешь? — возмутился он. — Я люблю тебя!
— Любишь? — Вера резко развернулась к нему, в руке блеснул нож для нарезки пирога. — Ты любил меня, когда говорил, что я — болото? Ты любил меня, когда выкладывал фото с Мальдив, пока я здесь выла от боли? Ты любил меня, когда забыл поздравить сына с днем рождения неделю назад?
Павел опешил. Рот его приоткрылся.
— С днем рождения? Черт… Двадцатое число… Замотался. С этой Кристиной голова кругом шла, она требовала айфон новый… Я потом ему денег переведу, он поймет.
— Не поймет, — покачала головой Вера. — Он уже взрослый, Паша. Он всё видит. И он просил передать, что денег ему от тебя не надо. Он подрабатывает.
Она отрезала себе кусок пирога. Положила на тарелку. Павел потянулся было к доске, но Вера убрала её на подоконник, подальше. Налила себе чаю. Села напротив.
Павел смотрел на неё ошалевшими глазами.
— А мне?
— А тебе, Паша, пора.
— Куда? — он вскочил, опрокинув стул. Грохот эхом разлетелся по кухне. — Вера, ты с ума сошла? Куда я пойду на ночь глядя? Я квартиру Кристине оставил оплаченную до конца месяца, но я туда не вернусь! Там невозможно находиться! Я к тебе пришел!
— Это твои проблемы, — спокойно ответила Вера, откусывая кусочек пирога. Боже, как вкусно. Никогда она не готовила так вкусно, как сегодня. — Иди в гостиницу. К маме. К друзьям, которым ты хвастался своей новой жизнью.
— Ты мстишь, да? — его голос задрожал от бессильной злости. Лицо пошло красными пятнами. — Решила показать характер? Ну хорошо, я уйду. Переночую в отеле. Но завтра я вернусь с адвокатом! Я имею право на этот дом, мы его вместе строили! Судиться будем, если по-хорошему не хочешь! Делить всё будем! Ложки, вилки, этот чертов пирог! Я тебя до нитки оберу!
Внутри у Веры всё сжалось от страха перед скандалами, судами и грязью, но внешне она осталась невозмутимой, как скала.
— Судись, — кивнула она. — Только помни, Паша, что ипотеку последние три года платила я со своей карты, когда ты «искал себя» и менял работы. И ремонт делали на мою годовую премию, все чеки у меня сохранены. Юрист мне сказал, что у меня отличные шансы. Но даже если мы всё поделим… Жить со мной ты здесь не будешь. Я подала на развод месяц назад.
Павел застыл с открытым ртом.
— Развод?
— Нас развели на прошлой неделе. Заочно. Ты же повестки не получал по месту прописки, тебе было некогда, ты на Мальдивах был. По закону нас развели. Ты мне никто. Бывший муж. Посторонний гражданин.
Он смотрел на неё, словно впервые видел. Эта женщина в домашнем халате всегда была для него понятной, предсказуемой, мягкой глиной. А теперь перед ним сидела незнакомка со стальным стержнем внутри.
— Ты… ты всё продумала, — прошептал он с ненавистью. — Ты ждала, что я приползу, и готовила ловушку. Какая же ты стерва, Вера.
— Я не стерва, Паша. Я просто научилась жить без тебя. И мне понравилось.
Он стоял посреди кухни, жалкий и злой одновременно. Аромат капустного пирога дразнил его, напоминая о потерянном рае. Но рая больше не было. Был только холодный кафель, чужая женщина и чемодан в коридоре.
— Хорошо, — процедил он, надевая маску оскорбленного достоинства. — Хорошо. Ты пожалеешь, Вера. Одной в полтинник остаться — не сахар. Кому ты нужна будешь? А я мужик, я себе еще найду. И готовить научу, и стирать.
— Удачи, — сказала Вера, не глядя на него. — Дверь захлопни поплотнее. Сквозняк.
Павел вылетел в коридор, схватил свой чемодан. Он замешкался у двери, ожидая, что она окликнет его, остановит, заплачет. Но с кухни доносился только звон чайной ложечки о фарфор.
Он с силой хлопнул дверью, так что посыпалась штукатурка с откосов.
Прошло полгода.
Зима в этом году была долгой и снежной, но Вера её почти не заметила. Её дни были наполнены новыми красками, причем в буквальном смысле.
Весна ворвалась в город бурно, смывая остатки грязного снега и серой тоски. Вера шла по проспекту, щурясь от яркого майского солнца. В руках у неё был объемный пакет с новыми акриловыми красками, кистями и холстами. Внезапно для самой себя она вспомнила, что в юности, до замужества и пеленок, неплохо рисовала. Она записалась в студию живописи для взрослых, и оказалось, что талант никуда не делся, он просто спал под слоем бытовых забот.
Её жизнь трансформировалась. Квартира тоже изменилась. Вера сделала перестановку: выбросила старый продавленный диван, на котором Павел годами создавал «лежбище» перед телевизором, и купила изящное кресло-качалку и уютный торшер с теплым светом. Теперь по вечерам она читала там книги, укрывшись пледом, и пила травяной чай, наслаждаясь покоем. Никто не требовал пульт, никто не спрашивал: «А где мои носки?».
С Павлом они виделись еще несколько раз — на судах по разделу имущества. Его угрозы не были пустыми словами. Он действительно нанял адвоката, пытался отсудить не только свою долю в квартире, но и дачу родителей Веры, и даже машину, которую они покупали в кредит на её имя. На заседаниях он вел себя агрессивно, мелочно. Приносил чеки десятилетней давности, тряс какими-то расписками, кричал на судью, обвинял Веру в мошенничестве.
Вера смотрела на него не со злостью, а с брезгливой жалостью. Этот озлобленный, помятый мужчина с бегающим взглядом был ей абсолютно чужим. Куда делся тот Павел, которого она любила? Или его никогда не было, а был лишь образ, который она сама себе придумала?
В итоге суд разделил имущество справедливо: машину оставили ему (он так за неё бился, словно это был «Роллс-Ройс», а не пятилетний кроссовер), а квартиру и дачу — Вере, с выплатой ему компенсации, которую она взяла в кредит. Это была цена её свободы, и она заплатила её с радостью.
От общих знакомых — Ленка продолжала докладывать обстановку, хоть Вера и не просила — она знала, что Павел живет в съемной «однушке» на окраине. С Кристиной он разошелся окончательно и грязно, со скандалом в соцсетях. На работе у него начались проблемы из-за частых больничных и запаха перегара. Он пытался знакомиться на сайтах, искал новую «хозяюшку», но, видимо, очередь из молодых красавиц, мечтающих стирать носки 50-летнему мужчине с алиментами и кредитами, не выстроилась.
Подходя к своему подъезду, Вера заметила знакомую фигуру на скамейке. Павел.
Он сидел, ссутулившись, опустив голову в руки. На нем была та же куртка, что и полгода назад, только теперь она выглядела совсем заношенной и грязной.
Увидев Веру, он вскочил. Выглядел он плохо: одутловатое лицо, мешки под глазами, несвежая рубашка. От былого лоска не осталось и следа.
— Здравствуй, Вера, — сказал он. Голос звучал заискивающе, в нем слышалась надежда.
— Здравствуй, Паша. Что-то случилось? Деньги по суду я перевела еще во вторник.
— Да нет… Я знаю. Я просто… Проходил мимо. Ностальгия замучила.
Вера молчала, ожидая продолжения. Она не чувствовала ни торжества, ни желания добить. Только легкое недоумение: зачем он здесь? Мы же всё решили.
— Вер, я это… Подумал, — он нервно теребил пуговицу на куртке. — Может, попробуем еще раз? С чистого листа? Я пить бросил, честно. Работу новую нашел, правда, не в клинике, а в обычной городской поликлинике, зарплата поменьше, но стабильная. Я осознал всё. Ну двадцать лет же, Вер! Неужели тебе одной хорошо? Пусто же в квартире.
Он попытался надавить на старую больную мозоль — страх одиночества, которым пугают всех женщин. Но он не знал, что этой мозоли больше нет.
— Мне хорошо, Паша, — улыбнулась Вера. Искренне, светло, так, как не улыбалась ему последние лет пять брака. — Мне очень хорошо.
— Да брось! — его лицо перекосило от злости. Маска смирения слетела мгновенно. — Что хорошего? Приходишь в пустые стены, ни мужика, ни опоры. А я всё-таки родной, свой. Я бы полочку прибил. Кран бы починил. Я же вижу, ты похудела, прическу сменила, пальто новое… Для кого стараешься? Для никого?
Вера рассмеялась. Смех был легким, как весенний ветер.
— Для себя, Паша. Исключительно для себя. А кран мне сантехник починил, быстро и качественно, за две тысячи рублей. И знаешь, он после этого не требовал, чтобы я его обслуживала всю жизнь, терпела его капризы и выслушивала, какая я старая и скучная.
Павел помрачнел, сжал кулаки.
— Гордая стала. Независимая. Феминистка нашлась. Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь через пару лет, когда старость прижмет, когда болезни пойдут. Стакан воды никто не подаст!
— Старость придет ко всем, Паша. И к тебе тоже. Но встречать её лучше в покое и уважении к себе, чем с человеком, который считает тебя удобной бытовой техникой с функцией секса и борща.
Она поправила пакет с красками, перехватила его поудобнее.
— Извини, я спешу. У меня пленэр в парке через час.
— Пленэр? — фыркнул он, сплюнув на асфальт. — Рисуешь? В твоем возрасте? С ума сошла. Лучше бы внуков ждала, носки вязала.
— Внуков я буду ждать, когда Алеша решит. А пока я живу свою жизнь. Ту, которую откладывала двадцать лет, пока гладила твои рубашки.
Она прошла мимо него к двери подъезда. Уверенная походка, прямая спина, легкий шлейф дорогих духов. Павел что-то крикнул ей в спину — что-то злое, обидное про «старую дуру» и «никому не нужную бабу», но эти слова отскакивали от неё, как горох от стены. Словно она была в невидимой броне.
Войдя в квартиру, Вера не стала сразу бежать к окну, чтобы посмотреть, ушел ли он. Ей было всё равно. Она подошла к зеркалу в прихожей. Из него на неё смотрела красивая, статная женщина со светящимися глазами. Не «брошенка», не «разведенка» с прицепом обид, а Вера. Просто Вера. Живая, настоящая.
Она прошла в комнату, разобрала краски, поставила новый холст на мольберт. Вдохновение переполняло её. Она хотела нарисовать весну. Не просто пейзаж, а ощущение возрождения.
Её телефон на столе мелодично пискнул. Сообщение в мессенджере. На экране высветилось фото Сергея — мужчины, с которым она познакомилась на выставке авангардистов неделю назад. Сергей был инженером-архитектором, спокойным, с добрыми глазами, сединой в висках и любовью к пешим походам. Они проговорили тогда два часа, и Вера впервые за долгое время почувствовала, что её слушают. Не перебивают, не требуют ужина, а слушают.
«Вера, добрый вечер. Нашел тот самый рецепт настоящего узбекского плова, о котором мы спорили. Может, в субботу устроим кулинарный баттл у меня на даче? С меня казан, ингредиенты и хорошее вино, с вас — настроение и экспертная оценка».
Вера улыбнулась, глядя на экран. Она не знала, к чему приведет это знакомство. Может быть, ни к чему серьезному. А может быть, к чему-то прекрасному и теплому. Но теперь она точно знала одно: она больше никогда не позволит выбирать себя как функцию. Теперь выбирает она.
Она быстро набрала ответ: «С удовольствием, Сергей. Но предупреждаю: мой пирог с капустой еще никто не победил в честном бою».
За окном садилось солнце, окрашивая небо в нежные розово-золотые тона. Быт с «блудной любовью», упреки, страхи — всё это осталось в прошлом, как тот старый, ненужный чемодан без ручки, который Павел так и уволок с собой в свою серую жизнь. А у Веры впереди была весна, запах акриловых красок и вкус собственной жизни, который, как оказалось, становится только ярче, когда перестаешь бояться быть собой.
