Муж сказал: «Так, значит теперь будешь жить по моим правилам…» — Я выбрала себя…
Утро того вторника начиналось как обычно — с тишины, от которой звенело в ушах. В нашей квартире последние полгода вообще было принято молчать. Андрей считал, что разговоры за завтраком отвлекают от мыслей о предстоящем рабочем дне, а я молчала, потому что боялась сказать что-то не то. Любое мое слово могло стать искрой, из которой разгорался скандал.
Я поставила перед мужем тарелку с овсянкой. Сварила на воде, как он любит, добавила ровно пять орехов и ложку меда. Ни больше, ни меньше. Андрей не поднял глаз от планшета, лишь коротко кивнул. Я села напротив, сжимая в руках чашку с остывшим кофе. Мне хотелось кричать. Хотелось разбить эту идеальную белую тарелку об стену, чтобы хоть как-то нарушить этот стерильный, мертвый порядок. Но я, как всегда, промолчала.
— Оля, у меня к тебе разговор, — Андрей отложил планшет и посмотрел на меня. Взгляд был холодным, оценивающим. Так смотрят на подчиненного, который провалил квартальный отчет. — Я долго анализировал нашу ситуацию.
— Какую ситуацию? — тихо спросила я.
— Ситуацию неэффективности нашего брака. Мы тратим слишком много энергии на споры и выяснение отношений. Вернее, тратишь ты. Твое недовольство, твои претензии, это твое вечное «я тоже устала»… Это непродуктивно.
Он полез в портфель, стоявший у ножки стула, и достал файл. Внутри лежал один лист формата А4, плотный, белый, с четким печатным текстом.
— Прочитай. Я все систематизировал. Это не просто требования, это… скажем так, регламент. Если мы хотим сохранить семью, нам нужна структура.
Я взяла лист. Сверху жирным шрифтом, капслоком: «ПРАВИЛА ПРОЖИВАНИЯ И ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ».
Глаза бегали по строчкам, и с каждым пунктом мне становилось все труднее дышать, будто из комнаты выкачивали воздух.
Режим питания. Завтрак — 07:00. Ужин — 19:00. Меню согласовывается в воскресенье на неделю вперед. Никаких «я не успела» или «заказали пиццу».
Финансовая дисциплина. Твоя зарплата переводится на мой счет для централизованного управления бюджетом. Карманные расходы выдаются по запросу с обоснованием.
Бытовые стандарты. Влажная уборка — ежедневно. Рубашки должны быть отглажены с вечера.
Субординация. Принятие решений — прерогатива мужа. Жена имеет право совещательного голоса, но не права вето.
Эмоциональный фон. Запрещено повышать голос, плакать без веской причины (смерть родственников), демонстрировать «кислое лицо».
Внешний вид. Дома запрещены халаты и старые футболки. Жена должна радовать глаз мужа.
Всего двенадцать пунктов. Двенадцать гвоздей в крышку гроба нашего брака. А внизу, как приговор: «Согласна — подписываешь и остаешься. Нет — собираешь вещи. Решение принимаешь сегодня до 20:00».
— Андрей, — мой голос дрогнул. — Это что, шутка? Какой-то тренинг личностного роста?
— Я абсолютно серьезен, — он отпил кофе. — Я мужчина. Я зарабатываю в три раза больше. Я обеспечиваю тебе комфортную жизнь в центре города, машину, отпуск. Я имею право требовать отдачи. Ты же на работе выполняешь должностную инструкцию? Вот считай, что это инструкция к должности жены.
— Должности? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна гнева. — То есть я для тебя сотрудник? Обслуга?
— Не утрируй. Ты хранительница очага. Просто в последние годы ты забыла свое место. Начала качать права, требовать какого-то мифического равенства. А равенства нет, Оля. Кто платит, тот и заказывает музыку.
Он встал, поправил идеально выглаженный пиджак (мною выглаженный вчера в час ночи) и посмотрел на часы.
— У меня совещание. Вечером жду ответ. Либо подписанный лист на столе, либо… ну, ты поняла.
Он ушел, хлопнув дверью. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Я сидела на кухне еще минут двадцать, тупо глядя на этот лист. В голове проносились картинки из прошлого. Вот мы восемь лет назад: студенты, едим одну шаурму на двоих, смеемся под дождем. Андрей тогда говорил: «Мы команда, Олька. Мы горы свернем». Вот пять лет назад: он получает первое повышение, мы покупаем эту квартиру. Он еще советуется со мной, какие обои выбрать. А вот два года назад: его повышают до начальника департамента. Появляются деньги, дорогие костюмы и этот металлический тон в голосе. «Ты не понимаешь», «не лезь», «твоя зарплата — это на булавки».
Я не заметила, как он превратился в монстра. Или я просто закрывала глаза, боясь потерять «стабильность»?
Решение пришло не из головы, а откуда-то из живота. Тошнота. Меня физически тошнило от мысли, что вечером он вернется и спросит: «Ну что, осознала?»
Я встала и пошла в спальню. Достала с антресолей старую спортивную сумку.
Сборы были похожи на эвакуацию. Я брала только самое необходимое: документы, белье, сезонную одежду, ноутбук. Никаких книг, никаких вазочек, ничего из того, что мы покупали вместе. Я оставляла в этой квартире восемь лет своей жизни.
Когда я открыла шкаф с обувью, меня накрыла паника. Куда я иду? У меня на карте пятнадцать тысяч рублей до зарплаты. У меня нет своей квартиры. Родители живут в другом городе, в маленькой двушке, и отношения у нас, мягко говоря, натянутые («Вот выйдешь замуж, тогда и поговорим»).
Но взгляд снова упал на кухонный стол, где белел проклятый список. Пункт 7: «Запрещено отвлекать мужа пустыми разговорами после 21:00».
Я застегнула сумку. Лучше под мост, чем согласовывать право на разговор.
На улице моросил мелкий, противный дождь. Я вызвала такси до работы, но потом передумала. С такой сумкой в офис нельзя — пойдут слухи. Я набрала Светку.
— Свет, привет. Ты дома? — голос предательски задрожал.
— Оль? Что случилось? Ты почему плачешь?
— Я ушла от Андрея. Можно я вещи у тебя брошу? До вечера.
— Какие вещи? В смысле ушла? Конечно, приезжай. Ключи у соседки, я сейчас ей позвоню.
Света жила в съемной однушке на окраине с парнем Максимом. Там вечно царил творческий беспорядок, пахло кальяном и жареной картошкой. Контраст с моей стерильной квартирой-операционной был разительным.
Вечером, когда Света и Максим вернулись с работы, я показала им список. Максим читал вслух, периодически матерясь.
— «Секс по требованию, отказ возможен только при наличии медицинской справки»… Он серьезно это написал? Пункт 10? Оля, он больной. Это же абьюз чистой воды.
— Я думала, у вас идеальная семья, — растерянно сказала Света, наливая мне чай. — Вы же в Инстаграме всегда такие красивые…
— Инстаграм — это витрина, — горько усмехнулась я. — А на складе крысы все погрызли.
В тот же вечер позвонила свекровь, Галина Сергеевна. Андрей уже успел ей доложить.
— Оля, деточка, ты что удумала? — ее голос был пропитан ядом, замаскированным под заботу. — Андрей сказал, ты какой-то истерикой на его просьбы отреагировала. Сбежала, как подросток.
— Галина Сергеевна, он мне инструкцию написал. Как пылесосу.
— Ну и что? Мужчина любит порядок. Андрей сейчас на высокой должности, у него стресс, ему нужен тыл. А ты гордыню показываешь. Умная женщина промолчит, сгладит. Кому ты нужна в 33 года? Без жилья, без детей? Вернись, пока он не передумал тебя пускать. Извинись. Скажи, что пмс, что нервы.
— Я не вернусь.
— Ну смотри. Потом локти кусать будешь, да не достанешь. Он мужчиной видный, обеспеченный. Очередь выстроится. А ты останешься у разбитого корыта.
Я нажала отбой и заблокировала номер. Руки тряслись так, что чай расплескался на стол.
Первую неделю я жила у Светы. Спала на кухонном диванчике, который был короче моего роста, поджав ноги. Каждое утро я просыпалась с мыслью: «Что я наделала?». Страх был липким и холодным. Я привыкла к комфорту. К посудомойке, к ортопедическому матрасу, к тому, что в холодильнике всегда есть дорогая колбаса. Теперь я считала каждую копейку.
Андрей не звонил три дня. Выдерживал паузу, дрессировал. На четвертый день пришло сообщение: «Наигралась? Жду домой к 20:00. Список в силе. За каждый день отсутствия — штраф из твоих карманных денег на месяц».
Я посмотрела на экран и впервые за эти дни не заплакала, а рассмеялась. Штраф. Он реально живет в какой-то своей искаженной реальности.
Мне нужно было жилье. Света с Максимом были чудесными, но в их однушке втроем было невыносимо тесно. Цены на аренду повергли меня в шок. За мою зарплату менеджера среднего звена (45 тысяч) можно было снять только «бабушкин вариант» с ковром на стене и запахом старости, и то — оставалось бы только на макароны.
Помощь пришла с работы. Коллега, Леночка из бухгалтерии, услышав мой разговор по телефону, подошла в обед.
— Оль, ты жилье ищешь? У меня тетка комнату сдает. Недорого, своим. Но там… специфика. Она женщина строгая, старой закалки.
Нина Петровна жила в «сталинке» с высокими потолками. Квартира была огромной, похожей на музей: серванты с хрусталем, кружевные салфетки, тяжелые портьеры. Самой хозяйке было под семьдесят — прямая спина, седой пучок, пронзительный взгляд поверх очков.
— Гулянок не водить, мужиков не таскать, после одиннадцати не шуметь, — отчеканила она условия. — Ванну чистить содой. Плата — пятнадцать тысяч плюс свет.
— Я согласна, — выдохнула я. Это было лучшее, что я могла себе позволить.
Моя новая комната была маленькой, с окном во двор-колодец. Из мебели — железная кровать с панцирной сеткой, шкаф 60-х годов и письменный стол, покрытый зеленым сукном.
Первая ночь на новом месте была ужасной. Сетка скрипела, за стеной Нина Петровна громко слушала радио «Ретро FM», а я лежала и думала о том, что моя жизнь рухнула. Я — неудачница. Разведенка с прицепом из комплексов и без гроша за душой. Может, свекровь права? Может, надо было подписать этот чертов список? Ну готовила бы я завтраки к семи. Ну молчала бы. Зато жила бы в достатке.
Но тут я вспомнила пункт 5: «Запрещено плакать без веской причины». Я перевернулась на другой бок, уткнулась в подушку и разревелась. Впервые за долгое время я плакала столько, сколько хотела, и никто не стоял над душой с секундомером. Это была моя первая маленькая свобода.
Следующие три месяца превратились в марафон на выживание.
Андрей не отпускал. Он сменил тактику. После угроз и игнора начался этап «сахарного шоу». Он присылал цветы в офис (я просила курьера забрать их обратно или выбросить). Он подкарауливал меня у метро на своей блестящей Audi.
— Оля, ну хватит дурить, — говорил он мягким, вкрадчивым голосом, от которого раньше у меня подкашивались ноги, а теперь сводило скулы. — Я погорячился со списком. Давай просто поговорим. Я забронировал столик в твоем любимом ресторане.
— Андрей, я подала на развод. Повестка придет тебе на днях.
— Какой развод? Ты ничего не получишь. Квартира добрачная, машина на маму оформлена. Ты уйдешь голой.
— Я уже ушла. И мне ничего не надо.
— Ты дура, — шипел он, и маска заботливого мужа слетала мгновенно. — Ты сдохнешь в нищете. Приползешь еще.
В такие моменты мне было страшно. Но этот страх трансформировался в злость. Спортивную, холодную злость. «Я тебе докажу. Я себе докажу».
Я погрузилась в работу. Брала все дополнительные проекты, подменяла заболевших, оставалась до восьми вечера. Мне не хотелось идти в скрипучую комнату к Нине Петровне, поэтому офис стал моим убежищем.
Моя начальница, жесткая бизнес-вумен Елена Викторовна, заметила это рвение.
— Ольга, я вижу, ты решила поселиться в офисе? — спросила она однажды, застав меня за отчетом в семь вечера.
— Мне нужны деньги, Елена Викторовна. И карьера.
— Хорошая мотивация. У нас открывается вакансия руководителя направления по работе с ключевыми клиентами. Но там пахать надо, командировки, ответственность. Справишься? Семейная жизнь не помешает?
— У меня нет семейной жизни. Я абсолютно свободна.
Я получила эту должность. Зарплата выросла в полтора раза. Первую премию я потратила не на одежду, а на курсы английского и абонемент в бассейн. Я училась плавать заново — в прямом и переносном смысле.
С Ниной Петровной мы, на удивление, поладили. Оказалось, за маской «строгой генеральши» скрывается одинокая женщина с трагической судьбой. Однажды вечером, когда я пришла уставшая и без сил, она молча поставила передо мной тарелку с горячими пирожками.
— Ешь. Тощая стала, одни глаза. Мужик твой — дурак, раз такую отпустил. Но ты, девка, стержень имеешь. Я вижу.
Мы стали иногда пить чай вместе. Она рассказывала про свою молодость, про то, как поднимала детей в 90-е.
— Главное, Оля, — говорила она, откусывая сахар, — это себя не потерять. Мужики приходят и уходят, дети вырастают, а ты у себя одна. Если ты себя предашь, никто тебя уважать не будет.
Прошел год.
Я стояла посреди своей — пусть и съемной, но отдельной, светлой и уютной квартиры-студии. Я переехала сюда месяц назад. Здесь все было моим. Бежевые шторы, которые я выбирала полдня. Пушистый ковер. Книги на полках. Никаких списков на холодильнике — только магнитики из моей первой самостоятельной командировки в Питер.
Я собиралась на свидание. Да, я снова начала ходить на свидания. Не для того, чтобы найти нового мужа или спонсора, а просто чтобы почувствовать себя женщиной. Мужчина, с которым я встречалась, был простым архитектором. Он не требовал отчета, не составлял графики. Мы просто гуляли, пили кофе и разговаривали.
Телефон звякнул. Сообщение в мессенджере. Номер не был записан, но я знала его наизусть.
«Привет. Сегодня ровно год, как ты ушла. Я много думал. Тот список был ошибкой. Я был не прав. Мне плохо без тебя. Дом пустой. Мама болеет, спрашивает про тебя. Может, попробуем все сначала? Я готов пойти на уступки. Ты можешь не готовить завтраки».
Я читала и не чувствовала ничего. Ни боли, ни злорадства, ни ностальгии. Пустота. Как будто пишет посторонний человек, ошибившийся номером. «Ты можешь не готовить завтраки» — это звучало как величайшее одолжение короля. Он так ничего и не понял. Он торговался.
Я подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрела другая Ольга. Не та забитая мышь с потухшим взглядом. У этой женщины была модная стрижка, уверенная осанка и спокойная улыбка.
Я вспомнила тот день. Тот листок бумаги. Если бы не он, я бы, наверное, до сих пор жила там, умирая по капле каждый день, стараясь угодить, сгладить, подстроиться. Этот список стал лучшим подарком, который Андрей мог мне сделать. Он подарил мне дно, от которого я смогла оттолкнуться.
Я нажала «Удалить чат». Без ответа. Мое молчание теперь было не знаком покорности, а знаком силы. Мне не о чем с ним говорить.
Я накинула пальто, взяла сумочку и вышла в осенний вечер. Воздух был свежим и пьянящим. Я шла по улице, и мне казалось, что каждый шаг звучит как утверждение: «Я есть. Я смогла. Я выбрала себя».
В кармане завибрировал телефон — звонил архитектор.
— Оля, я подъехал. Ты выходишь?
— Да, я уже иду.
— Куда пойдем? Есть пожелания?
— Знаешь, — я улыбнулась, — я хочу туда, где играет живая музыка. И я хочу заказать самое большое пирожное, даже если это будет в семь вечера.
— Принято, — рассмеялся он. — Твои правила.
«Мои правила». Как же хорошо это звучало.
Я подняла лицо к небу. Где-то там, за тучами, светили звезды. И одна из них, я точно знала, светила лично для меня. Жизнь не закончилась в 33 года с чемоданом в руках. Она только началась.
