Муж был уверен, что без него жена пропадет и постоянно ее воспитывал, пока однажды она не ушла
— Валя, ну кто так режет хлеб? Я же тебе тысячу раз говорил: нож нужно держать под углом, а не плашмя! Опять кромка рваная, как будто его крысы грызли. Ты хоть что-нибудь можешь сделать по-человечески?
Виктор стоял над душой, сложив руки на груди, и его голос, сухой и монотонный, ввинчивался в сознание Валентины, словно сверло. Она замерла с ножом в руках, глядя на несчастный батон. Ей было тридцать пять, из которых двенадцать она прожила в режиме бесконечной «работы над ошибками». В этом доме всё подчинялось строгому регламенту Виктора: от того, какой стороной вешать туалетную бумагу, до того, с какой скоростью должна вращаться ложка в чайной чашке, чтобы не создавать «лишнего и неуместного шума».
— Прости, Витя, я просто задумалась, — тихо ответила она, стараясь не поднимать глаз.
— Задумалась она! О чём тебе думать? Твоя задача — поддерживать быт, раз уж на нормальную карьеру мозгов не хватило. Посмотри на себя: если я завтра исчезну, ты же через неделю грязью зарастешь и с голоду опухнешь. Ты же элементарных вещей не понимаешь! Ни квитанции оплатить, ни кран починить, ни в навигаторе разобраться. Ты же без меня пропадёшь, Валя. Совсем пропадёшь, как комнатное растение, которое забыли полить.
Он снисходительно похлопал её по плечу, и этот жест — смесь хозяйской нежности и безграничного презрения — стал той самой последней каплей. Внутри что-то тихонько хрустнуло. Не громко, а мягко, как пересохшая ветка. Валентина вдруг поняла, что больше не чувствует ни обиды, ни привычного желания оправдаться. Осталась только звенящая, прозрачная пустота.
***
Двенадцать лет назад, Витя был подающим надежды инженером, серьёзным, основательным парнем из хорошей семьи. Валя, тогда ещё звонкая студентка филфака, влюбилась в его уверенность. Ей казалось, что за ним она будет как за каменной стеной. Он и вправду окружил её заботой, но стена со временем начала сужаться, превращаясь в периметр тесной клетки. Сначала он «мягко советовал» ей не идти на работу в школу («Там одни нервы, Валечка, я сам нас обеспечу»), потом начал критиковать её подруг («Они ничему хорошему тебя не научат»), а затем перешёл к тотальному контролю над каждой минутой её жизни.
— Ты слишком мягкая, тебя каждый обманет, — внушал он ей десятилетиями. — Хорошо, что у тебя есть я. Я твой хребет, твои глаза, твой разум.
И Валя верила. Она привыкла считать себя неловкой, глуповатой и совершенно неприспособленной к реальности. Она искренне полагала, что её «хребет» — это Виктор. Но сейчас, глядя на кривой ломтик хлеба, она вдруг вспомнила, как в детстве сама, без всякой помощи, выхаживала раненых птиц, как в институте её хвалили за острый ум и как она когда-то мечтала отдохнуть не через объектив фотоаппарата мужа, а по своему желанию, без его комментариев о том, что она «неправильно ловит горизонт».
— Вить, я пойду в магазин, — сказала она ровным голосом.
— Иди, — бросил он, уже уткнувшись в планшет. — И не забудь: масло бери только со скидкой, в том отделе, что в конце зала. Хотя ты всё равно перепутаешь… Деньги на тумбочке, посчитай сдачу внимательно, а то тебя опять обсчитают, как дурочку.
Валентина вышла из квартиры, взяв только сумочку, в которой лежал паспорт и заначка, накопленная за десять лет — маленькие суммы, которые она урывала от «хозяйственных» денег, сама не зная зачем. Она не пошла в магазин в конце улицы. Она вызвала такси и поехала на вокзал. В её голове не было четкого плана, была лишь одна фраза, пульсирующая в висках: «Я не пропаду».
***
Виктор обнаружил отсутствие жены только через три часа, когда его желудок потребовал обещанного супа. Он зашёл в кухню, ожидая увидеть накрытый стол, но нашёл только тот самый батон и записку на кухонном острове.
«Витя, ключ на тумбе. Суп в холодильнике, разогрей сам — ты ведь мастер во всём. Я уехала учиться жить без учителя. Не ищи меня, я не пропаду».
Виктор расхохотался. Он был искренне уверен, что это глупая бабья истерика.
— Ну-ну, — сказал он в пустоту квартиры. — Посмотрим, на сколько тебя хватит. До вечера дотянешь или к ночи приползёшь, когда поймёшь, что даже гостиницу забронировать не умеешь?
Он сел в кресло и стал ждать. Он ждал звонка, ждал покаянных сообщений, ждал звука открывающейся двери. Но в квартире стояла мертвая тишина. Вечер сменился ночью, ночь — утром. Телефон Валентины был отключен.
Прошла неделя. Жизнь Виктора, которую он считал идеально отлаженным механизмом, начала давать сбои. Оказалось, что рубашки не гладятся сами собой, а на полках в шкафу они не лежат стройными рядами, если их туда не сложить. Он с удивлением обнаружил, что не знает, где лежат таблетки от давления и как запустить стиральную машину, у которой было слишком много кнопок. На кухне скопилась гора посуды.
— Ничего, — ворчал он, пытаясь разобраться с квитанцией за свет, которая внезапно оказалась просроченной. — Сейчас деньги закончатся, и прибежит. Куда она денется? Кому она нужна, кроме меня?
Но Валентина не возвращалась. Она в это время была в небольшом приморском городке, у своей старой тетки, о существовании которой Виктор велел «забыть», называя её «старой сумасбродкой». Тетка Клава, встретив племянницу, только всплеснула руками:
— Валька! Наконец-то! А я думала, ты там совсем в мох превратилась со своим инженером.
***
Первый месяц был трудным. Валентину накрывали приступы паники. Ей казалось, что она делает всё не так. Она вздрагивала, когда проливала чай, ожидая услышать едкий комментарий. Она долго выбирала продукты, мучительно соображая, «разрешил» бы Виктор купить этот дорогой сыр. Но постепенно туман начал рассеиваться.
Оказалось, что она прекрасно справляется с поставленными задачами. Она нашла работу в местном культурном центре — её филологическое образование и природная грамотность пришлись как нельзя кстати. Она начала вести кружок выразительного чтения для детей. Люди тянулись к ней, привлеченные её тихим голосом и удивительной добротой. Валентина расцвела. Оказалось, что без постоянного «воспитания» её волосы стали блестеть, а в глазах появился живой блеск, который Виктор вытравливал годами.
А Виктор… Виктор медленно погружался в хаос. Оказалось, что «бестолковая» жена была тем самым невидимым якорем, который удерживал его мир от распада. Он пропустил срок техосмотра машины, потому что Валя всегда напоминала ему об этом. Он сильно отравился полуфабрикатами, потому что не умел выбирать продукты. В его квартире поселился запах пыли и одиночества. Его раздражение сменилось тревогой, а тревога — глухой злостью, смешанной с отчаянием.
***
Спустя три месяца он всё-таки узнал, где она. Помогла общая знакомая, которая случайно увидела фото Валентины в соцсетях. Виктор сразу же сорвался с места. Он ехал к ней с чувством праведного гнева. Он уже подготовил речь о том, как благородно он её простит и как она должна искупать свою вину.
Он нашел её на набережной. Валентина сидела на скамейке и читала книгу. На ней было легкое голубое платье, которое он когда-то запретил ей носить, называя его «вызывающим и нелепым». Рядом стоял стаканчик с кофе. Она выглядела спокойной и… счастливой. Это слово ударило Виктора под дых сильнее, чем если бы он увидел её с другим мужчиной.
— Ну, наигралась? — громко произнес он, подходя ближе. — Посмотри на себя, как беженка какая-то. Домой пора, Валя. Я так и быть, закрою глаза на этот твой бзик. Но учти, условия изменятся. Ты теперь по струнке ходить будешь.
Валентина медленно подняла голову. Она посмотрела на него так, словно видела перед собой не мужа, а назойливое насекомое, которое внезапно залетело в комнату. В её взгляде не было ни страха, ни радости, ни даже былой обиды. Только вежливое отчуждение.
— Здравствуй, Витя, — спокойно сказала она. — Ты не вовремя. У меня через пятнадцать минут начинается занятие.
— Какое еще занятие? — он опешил от её тона. — Ты что, не слышишь? Я за тобой приехал! Ты же тут погибнешь, посмотри на этот городок, это же дыра! Ты хоть понимаешь, сколько ты проблем создала? Квартира в запустении, я питаюсь чем попало, счета не плачены…
— Витя, — перебила она его, и её голос прозвучал удивительно твердо. — Это твои проблемы. Ты же у нас эксперт во всём. Ты же «хребет». Вот и выпрямляй свой хребет сам. А я, как видишь, не пропала. Оказалось, что без твоих ценных указаний хлеб режется ровно, а жизнь становится намного интереснее.
— Да ты… ты же без меня никто! — Виктор перешёл на крик, привлекая внимание прохожих. — Кто ты без моего образования, без моей защиты? Ты же просто тень! Ты вернешься, как миленькая, когда деньги кончатся!
— Деньги у меня есть, Витя. Я работаю. И представь себе, меня там ценят. Никто не говорит мне, под каким углом держать ручку. Люди просто слушают меня. А ты… ты не умеешь слушать. Ты умеешь только вещать.
Она встала, поправила сумку и посмотрела ему прямо в глаза.
— Знаешь, что самое страшное, Витя? Я не скучала по тебе ни одной минуты. Я скучала по себе. И наконец-то себя нашла. Пожалуйста, уезжай. Тебе нужно успеть на вечерний поезд, а то ведь ты «пропадешь» в этом незнакомом городе без навигатора, который ты так и не научился включать без моей помощи, хотя всегда обвинял в этом меня.
Виктор стоял на набережной, глядя ей в след. Он хотел что-то крикнуть, оскорбить её, приказать вернуться, но слова застряли в горле. Он вдруг остро почувствовал, что он — маленький, нелепый человечек в помятом пиджаке, который совершенно не знает, что делать дальше. Весь его авторитет, вся его «экспертность» рассыпались в прах перед этой спокойной, уверенной женщиной.
Она уходила по набережной, не оборачиваясь. Ветер развевал её голубое платье, и в каждом её движении была такая свобода, которой он никогда не мог ей дать, потому что сам был глубоко несвободен в своей гордыне.
***
Дома Виктор застал ту же тишину и гору грязной посуды. Он сел на кухне, взял тот самый нож, которым Валентина когда-то «неправильно» резала хлеб, и попытался отрезать кусок. Рука дрогнула, и нож больно полоснул по пальцу.
— Черт! — вскрикнул он, глядя на кровь. — Валя! Где бинт?!
Но ответа не последовало. Только тиканье настенных часов, которые он сам когда-то настроил «с точностью до секунды», напоминало ему о том, что время его безраздельной власти вышло.
Валентина начала всё с чистого листа в тридцать пять лет, и этот лист оказался удивительно чистым и ярким. А Виктор… он остался в своем идеально выверенном мире, где всё было правильно, но совершенно мертво.
