«Свекровь пришла делить мой дом и кошелёк — вылетела в коридор вместе со своими правилами»
Пыль в нашем доме жила своей отдельной жизнью. Я даже подозревала, что у неё есть паспорт, прописка и льготы. Как ни протри — через день она снова возвращалась, будто проверяла, как там мои нервы. Особенно любила она лежать на подоконниках, в углах и на книжных полках, которые никто не открывал годами. Вот и в тот день я, как дура, носилась с тряпкой, вытирала её до блеска. Не потому что гости какие-то важные собирались. Нет. Просто Тамара Васильевна, моя свекровь, ненавидела пыль больше, чем бывшего мужа, который сбежал от неё ещё в девяностых.
— Нина, — заявила она, даже не поздоровавшись, едва переступила порог. — У тебя на подоконнике грязь. Грязь, понимаешь? Я глазам своим не верю!
Я уставилась на этот злосчастный подоконник. Белый, блестящий. Ну ладно, полосочка серого, но это от дороги, окна ж вечно открыты.
— Тамара Васильевна, я только что вытирала, — сказала я устало. — Может, это просто тень.
— Какая тень? Ты что, меня за старую дурочку держишь? — она поджала губы и щёлкнула пальцами. — Миша! Иди сюда, смотри, как твоя жена дом ведёт.
Миша, мой муж, вышел из комнаты с телефоном в руке, где он, как обычно, залипал в какой-то очередной форум для автолюбителей. Сорок лет человеку, а всё мальчишка.
— Мам, ну чего ты опять… — пробормотал он, не поднимая глаз. — Подумаешь, подоконник.
— «Подумаешь»! — Тамара Васильевна воздела руки к потолку, как будто собиралась вызвать дождь. — Я для вас стараюсь, дом держу, продукты покупаю, а она сидит тут, только тряпкой махает кое-как.
«Продукты покупаю» — это было сильно сказано. На деле из её покупок чаще всего выпадали батон и майонез, всё остальное я тянула на свои подработки.
В этот момент на кухне появилась её сестра, Валентина, вечно с видом, будто ей должны денег. Она покосилась на меня, потом на окно.
— Ох, у соседки шторы новые, — протянула она завистливо. — Красота! А у нас всё одно и то же.
Я скрипнула зубами. Вот именно слово «у нас» выводило меня из себя. В этой квартире, где я прожила пятнадцать лет, не было ничего «моего». Всё — Тамарино. Даже стиральная машина, которая хрипела и заедала, была «её».
— Нин, ты б хоть шторы сменила, — добавила Валентина. — Ну, чтоб поуютнее.
Я представила, как достаю из кармана лишние пять тысяч и бегу за шторами. Ага, смешно. Лучше б Валентина свою взрослую дочь заставила работу найти, чем с меня уют требовать.
В это время на кухне завизжала племянница, та самая дочь Валентины, семнадцатилетняя Дашка:
— А у нас есть что-нибудь пожрать?
Я машинально поправила волосы и пошла ставить чайник. Хоть чай сварю, пока вся эта делегация меня окончательно не вынесла.
Тамара Васильевна устроилась за столом, поправив на себе строгий тёмный костюм. У неё всегда был вид такой, будто она только что вышла из кабинета районного прокурора.
— Нина, — произнесла она с нажимом. — Я вот что думаю. Ты бы ребёнка родила.
Я чуть не выронила чашку.
— Простите, что?
— Что слышала. Тридцать пять тебе уже, а толку никакого. Всё какие-то курсы себе ищешь, то бухгалтерские, то ещё что. Да кому это надо? Лучше бы о семье подумала.
Миша при этих словах сделал вид, что очень занят своим телефоном. Валентина, наоборот, оживилась:
— Ой, а правда, Нин! Ребёнок — это ж счастье. Да и мать бы отстала, — хихикнула она.
Я усмехнулась криво.
— Ребёнок — это не торт из магазина. Его ж не просто купить и на стол поставить. Это деньги, время, силы.
— Деньги, деньги! — свекровь отмахнулась. — Всегда у неё деньги. Мы в твои годы без копейки жили и ничего, детей растили!
Я сжала кулаки. Вот только не надо мне сказок о «без копейки». Эта квартира — сталинка, доставшаяся ей по наследству. Плюс две дачи, сдаваемые в аренду. «Без копейки», ага.
— Тамара Васильевна, я всё понимаю, но сейчас даже курсы не могу оплатить. Какие уж тут дети.
Миша, наконец, поднял глаза:
— Мам, давай не начинай. Курсы ей зачем-то нужны, пусть сама думает.
— Курсы! — зашипела свекровь. — Да эти её курсы — деньги на ветер! Я вот вчера отдала Нинину зарплату на дело.
Я замерла.
— Какое ещё «дело»?
— Племяннице. У неё дочка болеет, лекарства дорогие. Ты что, против?
Меня будто током ударило.
— Простите, это МОЯ зарплата. Я работала. Я убирала офисы вечерами, чтобы хоть что-то отложить.
Тамара Васильевна спокойно отхлебнула чай.
— Ну и что? Всё равно всё в семью идёт. Ты здесь живёшь, значит, общие деньги.
Я встала.
— Так будет всегда, да? Я работаю, а вы решаете, куда мои деньги деть?
В комнате повисла тишина. Миша кашлянул и пробормотал:
— Ну, Нин, не кипятись. Мама же хотела как лучше.
— Как лучше для кого, Миш? Для неё? Для Валентины? А я что? Работай, Нина, молчи, Нина, рожай, Нина…
В горле застрял ком, и я поняла: сейчас или взорвусь, или задохнусь.
И тут зазвонил телефон. Номер неизвестный.
— Нина Соколова? — раздался мужской голос. — Вас беспокоит нотариус. Умер ваш двоюродный дедушка, Виктор Степанович. Мы должны обсудить наследственное дело.
Я села обратно, потому что ноги подкосились.
— Наследственное? — переспросила я.
— Да. Наследница вы.
Я посмотрела на свекровь, которая навострила уши, и на Мишу, который уже заинтересованно вытащил из уха наушник.
В груди всё клокотало: злость, шок, и… впервые за много лет — какая-то странная надежда.
Финал этой главы был очевиден: я открыла дверь в кухню, выпалила —
— Держитесь. Теперь всё будет по-другому.
И хлопнула так, что посуда на полке дрогнула.
С утра в квартире пахло жареным луком — это Тамара Васильевна решила «поддержать хозяйство». У меня от этого запаха начинало ныть сердце: он всегда означал беду. Либо разговор будет долгий, либо ругань шумная.
Я сидела за столом с чашкой крепкого чая и смотрела в окно. Ночью мне снился дедушка Витя, которого я вживую-то помнила смутно: высокий, сухощавый, всегда в пиджаке и с трубкой. Вроде бы и родня, а будто тень из чужого фильма. А теперь — наследство. Нотариус сказал: квартира в Москве, ещё одна — в Подмосковье и счёт, на котором кругленькая сумма. Цифры такие, что мне даже страшно было их вслух повторять.
Но радости во мне не было. Я знала: этот запах лука — сигнал к войне.
— Нина, — свекровь села напротив, держа в руках записную книжку, в которой обычно вела семейный «бюджет». — Я подумала. Нам надо всё оформить правильно.
— В смысле? — насторожилась я.
— Ну, наследство твоё, конечно. Но ты же понимаешь: мы же семья. Значит, общее. Надо хотя бы одну квартиру на Мишу переписать.
Я поперхнулась чаем.
— Простите, что?
— Ты не ослышалась, — Тамара Васильевна поправила воротничок. — Мужу — квартира. Это справедливо. Ты же благодаря нам пятнадцать лет жила под крышей, а теперь твоя очередь поделиться.
Миша за её спиной нервно почесал затылок:
— Нин, ну мам права. Мы ж вместе живём. Ты же не думаешь нас бросить?
Я смотрела на него и не верила. Человек, с которым я прожила половину жизни, говорил это так буднично, будто речь шла о покупке новой микроволновки.
— Миш, — сказала я тихо, — а ты хоть раз подумал, что я хочу жить своей жизнью?
Он моргнул, не понимая:
— Так у тебя же есть жизнь. Вот я, мама, семья.
— Семья, которая тратит мою зарплату без спроса? Семья, которая считает, что я обязана рожать, потому что так «надо»?
Тамара Васильевна резко встала.
— Хватит этих истерик! Виктор Степанович оставил тебе наследство? Да. Но ты бы без нас с голоду сдохла! Так что будь добра, раздели честно.
Я почувствовала, как во мне закипает кровь.
— Нет. — Слово прозвучало так громко и ясно, что я сама удивилась. — Ничего я переписывать не буду. Это моё.
Тишина повисла тяжёлая, как бетонная плита.
— Что-о-о? — протянула свекровь. — Ты осмелилась мне перечить?
— Осмелилась, — повторила я. — И знаете что? Я подаю на развод.
Миша выронил ложку.
— Нин, ты что несёшь? Мы ж семья!
— Нет, Миш, это не семья. Это концлагерь.
Слово за слово — и полетело. Сначала Дашка швырнула пустую банку из-под «Колы», потому что я не дала ей десять тысяч «на телефон». Потом Валентина захлопнула дверь шкафа так, что посыпалась посуда. Но главное — Тамара Васильевна.
— Ты неблагодарная дрянь! — закричала она и толкнула меня в плечо.
Я отшатнулась, но не упала. Зато впервые в жизни подняла руку и оттолкнула её в ответ.
— Больше никогда, слышите? — крикнула я. — Никогда вы мной командовать не будете!
Миша бросился между нами, пытаясь удержать. Но он выглядел жалко: растерянный, бледный, словно школьник, которого застукали за курением.
— Мам, ну хватит… Нин, ну ты тоже…
Я посмотрела на него и поняла: всё, конец. Мужа у меня нет. Есть мальчик, прячущийся за мамину юбку.
Вечером я собрала документы в папку: паспорт, СНИЛС, свидетельство о браке, свидетельство о собственности на долю в этой квартире — всё, что могло понадобиться. Чемодан собирать не стала. Вещи — мусор, их всегда можно купить.
На кухне шептались Тамара Васильевна и Валентина. Я услышала куски: «…надо через суд…», «…она сдурела…», «…Мишу жалко, как он без неё…».
А мне было уже всё равно.
Я впервые за пятнадцать лет чувствовала себя живой.
Я взяла ключи, подошла к двери и сказала громко, чтобы услышали все:
— Я ухожу. И запомните: возвращаться не собираюсь.
И захлопнула дверь. На этот раз — навсегда.
В новой квартире было слишком тихо. Даже жутковато. Я привыкла к постоянному фону — стук кастрюль, крики Дашки «где вайфай?», голос Тамары Васильевны, проникающий сквозь любые стены. А здесь — простор, белые стены, и только шум машин за окном.
Я сидела на полу, среди коробок с документами, и впервые за пятнадцать лет пила чай одна, не думая, что сейчас придёт кто-то и отберёт кружку, потому что «это моя».
Счастье? Нет. Больше похоже на передышку перед новым боем.
Через неделю всё началось. Сначала — звонки.
— Нина, — свекровь говорила почти ласково, — мы всё обсудили. Давай по-хорошему. Перепишешь хотя бы одну квартиру на Мишу, и мы оставим тебя в покое.
— Нет.
— Ты не понимаешь! — голос её звенел металлом. — Мы отсудим у тебя всё!
Потом звонки сменились визитами. Валентина приезжала под подъезд и устраивала спектакли: рыдания, стоны, угрозы вызвать полицию, будто я её избила.
Миша однажды всё-таки пришёл. Стоял в дверях с мятой розой в руках, как мальчик, провинившийся на школьной дискотеке.
— Нин, ну чего ты? Вернись. Мамы без тебя с ума сходят.
— А ты? — спросила я. — Ты хоть раз подумал, чего хочу я?
Он опустил глаза. Ответа не было.
Финальный удар пришёл неожиданно: иск в суд. Требование признать наследство «совместно нажитым имуществом». Аргумент — я получила его в браке, значит, половина Мише.
Я пошла к юристу. Молодой парень с серьёзным лицом разложил бумаги и спокойно сказал:
— Не волнуйтесь. Наследство — личное имущество, оно не делится. У мужа нет шансов.
Я сидела и смеялась. Впервые за долгое время смеялась от облегчения.
Суд длился недолго. Тамара Васильевна пыталась устроить шоу, но судья быстро оборвал. Решение — в мою пользу.
Когда мы вышли из зала, она подошла ко мне вплотную и прошипела:
— Ты ещё пожалеешь. Без семьи ты никто.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Ошибаетесь. Без вас я наконец-то кто-то.
Вечером я стояла у окна своей квартиры в Москве. За окном сиял город, машины ползли по проспекту, люди спешили домой. А я дышала. Глубоко, впервые за много лет.
Свобода пахла не цветами, не счастьем. Она пахла воздухом — простым, обычным, но моим.
И я улыбалась. Не от радости, нет. От усталости и силы, которую наконец-то нашла в себе.
— Теперь я сама решаю, — сказала я в пустоту. — И никогда больше не позволю никому меня загнать в угол.
И мне поверилось.
