В нашей двухкомнатной хрущевке всегда пахло одним и тем же запахом — смесью старой пыли, жареного лука и приторного одеколона «Шипр», которым мой отчим, Виктор, поливался так щедро, словно пытался заглушить им запах собственной несостоятельности.
Я сидела за крошечным кухонным столом, зажатая между холодильником и подоконником. На клеенке в цветочек лежали конспекты по макроэкономике. Буквы плясали перед глазами, но я заставляла себя вчитываться в каждый абзац. Завтра был решающий зачет у самого свирепого преподавателя на кафедре, Корнилова. От этой оценки зависела моя повышенная стипендия. Для кого-то эти три с половиной тысячи рублей были мелочью, парой походов в кафе, но для меня они были воздухом. Это были мои зимние ботинки (старые уже пропускали воду), это был проездной и возможность иногда купить в университетской столовой не просто чай, а еще и булочку.
Из гостиной доносился громкий, раскатистый смех Виктора и звон бокалов. Они праздновали. Что именно — я пока не знала, но сердце тревожно сжалось. Обычно праздники в нашем доме заканчивались скандалами или новыми безумными идеями отчима.
Дверь кухни распахнулась, ударившись о стену. На пороге возникла мама. Её лицо было неестественно раскрасневшимся, а глаза горели тем лихорадочным, фанатичным блеском, который появлялся у неё, когда она была «на взводе» или под влиянием очередной гениальной схемы Виктора. На ней было нарядное платье, которое она берегла для особых случаев, но сейчас оно казалось неуместным на фоне грязной посуды в раковине.
— Алина, убери эти свои бумажки, нам надо серьезно поговорить, — сказала она резко, плюхаясь на табуретку напротив.
Я медленно закрыла тетрадь, чувствуя, как в животе начинает завязываться тугой, холодный узел.
— О чем, мам? У меня завтра зачет, я же говорила. Мне нужно готовиться.
— О твоем будущем, — она нервно поправила прическу, избегая смотреть мне в глаза. — И о нашем общем будущем. Вите сегодня сделали предложение. Не просто работу, а должность! Начальник отдела логистики в крупной транспортной фирме. Представляешь?
Я удивленно подняла брови. Виктор не работал уже полгода. Его «поиски себя» заключались в лежании на диване перед телевизором и рассуждениях о том, что страна катится в пропасть, а его таланты никто не ценит.
— Это здорово, мам. Поздравляю. Наконец-то деньги будут, — искренне сказала я, надеясь, что теперь маме не придется работать на двух ставках в регистратуре поликлиники.
— Не торопись, — она махнула рукой, и я заметила, как дрожат её пальцы. — Там есть условие. Это солидная фирма, Алина. Им нужно, чтобы начальник соответствовал статусу. Ездил на встречи, выглядел презентабельно. Ему нужна машина. Своя. И не какая-нибудь развалюха, а хорошая иномарка, кроссовер.
Я молчала, не понимая, к чему она клонит. Вернее, боясь понять. Холодок предчувствия пополз по спине.
— Мам, но у нас нет денег на машину. Кредит Вите не дают из-за просрочек по микрозаймам три года назад. Тебе тоже отказали в прошлый раз, зарплата маленькая.
— Мы тут посчитали… — мама наконец посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде была какая-то жесткая, пугающая решимость. Взгляд человека, который уже всё решил и теперь просто ищет оправдания. — Тебе нужно взять академический отпуск. А лучше — перевестись на заочное или вообще забрать документы.
— Что? — звук собственного голоса показался мне чужим. — Мам, ты шутишь? Я на бюджете. Я лучшая на курсе. Какой академический? Зачем?
— Алина, не будь эгоисткой! — вдруг взвизгнула она, ударив ладонью по столу. Чашка с чаем подпрыгнула. — Вите нужна машина сейчас! Вакансия горит! Ты можешь пойти работать. Вон, в «Пятерочку» кассиром или официанткой в бар. Сейчас молодежь хорошо зарабатывает. За год мы соберем нужную сумму на первый взнос, возьмем кредит на тебя, когда тебе исполнится восемнадцать через месяц, или просто накопим. Ты молодая, успеешь еще выучиться. А у Вити — последний шанс! Ему сорок пять, Алина!
Мир вокруг меня пошатнулся. Стены кухни, оклеенные старыми моющимися обоями, вдруг стали давить. Я смотрела на женщину, которая меня родила, которая когда-то читала мне сказки и лечила разбитые коленки, и видела перед собой совершенно чужого человека. Зомбированного, слепого в своей любви к никчемному мужчине. Она готова была сломать хребет моему будущему, пустить под откос мою мечту ради прихоти человека, который даже не был моим отцом.
— Ты хочешь, чтобы я бросила институт… престижный вуз… потому что отчиму нужна новая машина, чтобы пускать пыль в глаза? — медленно проговорила я, чеканя каждое слово, пытаясь достучаться до её разума. — Ты серьезно, мам? А если его уволят через месяц? А если он снова запьет? А я останусь без образования, на кассе?
— Не смей так говорить об отце! — закричала она.
— Он мне не отец! — я тоже повысила голос, впервые за долгое время. — Мой отец умер, когда мне было пять. А этот человек просто живет в нашей квартире и ест нашу еду!
В кухню заглянул сам виновник торжества. Виктор, в растянутой майке-алкоголичке, открывающей дряблые руки, и в тренировочных штанах с вытянутыми коленками, лениво прислонился к косяку. В руке он держал надкусанный соленый огурец.
— Ну что, Лен, объяснила ей расклад? — он ухмыльнулся, глядя на меня как на досадную помеху, как на сломанный стул, который мешает проходу. — Алинка, ты не дуйся. Я ж для семьи стараюсь. Будет тачка — будем на дачу ездить, на шашлыки. Тебя возить буду, женихов кадрить. Ты девка видная, найдешь мужика, он тебя и содержать будет. Зачем тебе эта экономика? Бабе главное — удачно замуж выскочить.
Меня захлестнула такая волна обиды и ярости, что стало трудно дышать. Кровь прилила к лицу. Его сальные слова, его пренебрежение к моим усилиям, к моим бессонным ночам над учебниками — это было невыносимо.
Я встала, сгребая учебники в охапку.
— Нет, — твердо сказала я, глядя прямо в его водянистые глаза. — Я не брошу институт. И работать ради твоей машины, дядя Витя, я не буду. Ищи дураков в другом месте.
Лицо отчима налилось багровой краской. Улыбка сползла, обнажив гнилые зубы. Мама вскочила, опрокинув табуретку.
— Ах ты, неблагодарная дрянь! — закричала она, брызгая слюной. — Мы тебя растили, ночей не спали! Кусок хлеба изо рта вынимали! А ты? Матери помочь не хочешь? Семью спасти не хочешь?
— Спасти от чего? От твоей глупости? — я уже не могла остановиться. — Мам, это не помощь. Это жертва. И я не собираюсь её приносить. Ты выбираешь его, а не меня. Всегда выбирала.
— Тогда убирайся! — визгливо крикнула мама, указывая дрожащим пальцем на дверь. — Раз ты такая умная и самостоятельная, живи как хочешь! Чтобы духу твоего здесь не было! Посмотрим, как ты запоешь без маминого борща и крыши над головой! Поползешь назад, в ногах валяться будешь!
Я замерла. Внутри что-то оборвалось. Тонкая, натянутая до предела нить, связывающая меня с детством, с домом, лопнула с оглушительным звоном. Я посмотрела на них: на красную от крика, искаженную злобой мать и довольного Виктора, который уже предвкушал победу, думая, что сейчас я испугаюсь и сдамся.
— Хорошо, — тихо, почти шепотом сказала я.
Я развернулась и ушла в свою комнату. Это крошечное помещение в девять квадратных метров было моим убежищем последние семнадцать лет. Здесь я мечтала, плакала, училась. Дрожащими руками я достала из шкафа старую спортивную сумку, с которой ездила в лагерь. Я кидала туда всё подряд, не разбирая: джинсы, теплые свитера, белье, документы, старенький ноутбук, который мне подарила бабушка перед смертью. Слезы застилали глаза, горячие капли падали на одежду, но я не позволяла себе разрыдаться в голос. Не сейчас. Они не услышат моего плача.
Через десять минут я стояла в коридоре. Мама стояла, скрестив руки на груди, прислонившись к стене. Она, видимо, ждала сцены покаяния. Ждала, что я упаду на колени, буду умолять простить, соглашусь на всё.
Но я молча обулась, завязала шнурки на кедах, накинула куртку. Сумка оттягивала плечо.
— Если уйдешь сейчас — назад дороги не будет, — процедила она сквозь зубы. Голос её был ледяным. — И денег я тебе не дам ни копейки. Даже на проезд.
— Мне не нужны твои деньги, — ответила я, открывая входную дверь. — И такая «семья» мне тоже не нужна.
— Сдохнешь под забором! — крикнул из кухни Виктор.
Я вышла в холодный октябрьский вечер. Железная дверь подъезда захлопнулась с тяжелым лязгом, отрезая меня от прошлой жизни. На улице моросил мелкий, противный дождь, превращая асфальт в черное зеркало. У меня в кармане было полторы тысячи рублей — всё, что я скопила с прошлой стипендии, проездной на метро и никакой идеи, куда идти.
Я посмотрела на окна нашей квартиры на третьем этаже. Свет на кухне горел ярко. Я представила, как они сейчас сядут ужинать, обсуждать меня, жалеть себя и мечтать о машине. И странное дело — вместо страха я почувствовала дикое, пьянящее облегчение. Я была на улице, в холоде, без дома, но я была свободна. Я впервые в жизни выбрала себя.
Первую ночь я провела на вокзале. Тетя Валя, мамина сестра, к которой я сначала хотела поехать, не взяла трубку. Потом я узнала, что мама успела позвонить ей первой и наплести, что я украла деньги и сбежала к какому-то парню-наркоману. Так я осталась в вакууме.
Сидя на жестком пластиковом сиденье зала ожидания, прижимая к себе сумку, я учила билеты к зачету. Вокруг ходили подозрительные личности, пахло хлоркой и перегаром, полицейские косились на меня, но не трогали. Я читала про кейнсианскую модель экономики и думала о том, где взять кипятка, чтобы заварить «Доширак». Это был сюрреализм. Но утром я поехала в институт, зашла в туалет, умылась холодной водой, переоделась и пошла сдавать зачет. Я получила «отлично». Корнилов, ставя подпись в зачетку, посмотрел на меня поверх очков:
— Савельева, вы выглядите так, будто не спали неделю. Берегите себя, светлые головы нам нужны.
В тот момент я чуть не расплакалась. Чужой старик проявил ко мне больше участия, чем родная мать.
Начался мой личный ад, который я называла «марафоном выживания». Я нашла койко-место в квартире у странной бабушки, бабы Шуры, на самой окраине города. Комната была проходной, заставленной старой мебелью, пахла нафталином и валерьянкой. Баба Шура была ворчливой, подозрительной, но брала копейки.
Мой график превратился в гонку со временем. Подъем в 5:00. Я нашла работу уборщицей в утреннюю смену в фитнес-клубе недалеко от дома бабы Шуры. Два часа я драила душевые и полы в раздевалках, пока богатые клиентки брезгливо перешагивали через мою швабру. Потом — бегом в университет. На парах я боролась с диким желанием положить голову на парту и уснуть. Я щипала себя за руки до синяков, пила литры дешевого растворимого кофе из автомата.
После учебы — вторая работа. Я устроилась в ночную смену фасовщицей на склад интернет-магазина. Это была тяжелая физическая работа: таскать коробки, клеить этикетки, бегать по огромному ангару. Но там платили каждую неделю, и это спасало меня от голода.
Я похудела на семь килограммов. Мои джинсы висели на мне мешком, под глазами залегли темные круги. Однокурсники начали шептаться. Кто-то думал, что я тусуюсь по клубам, кто-то — что болею. Я никому ничего не говорила. Гордость не позволяла просить помощи. Света, моя школьная подруга, однажды предложила денег, увидев, как я считаю мелочь в столовой, но я отказалась: «Всё нормально, просто кошелек забыла».
Мама позвонила через два месяца. Я увидела «Мама» на экране дешевого кнопочного телефона, который купила для второй симки, и сердце пропустило удар.
— Ну что, нагулялась? — её голос был пропитан ядом и каким-то злобным торжеством. — Деньги кончились? Жрать нечего?
Я стояла в подсобке склада, в пыльной робе, и сжимала трубку так, что побелели костяшки.
— У меня всё хорошо, мам. Я работаю и учусь.
— Ой, не ври! Работает она! Кем? Проституткой? — она рассмеялась, и этот смех резанул по ушам. — Витя машину купил, кстати. Взяли кредит под бешеные проценты, через какого-то брокера, потому что банки отказали. Теперь платить нечем, вся моя зарплата уходит. Ты бы хоть совести набралась, прислала матери денег. Мы же тебя вырастили!
— Я не могу, мам. Мне едва хватает на аренду и еду.
— Эгоистка! Чтобы ты провалилась со своей учебой! — она бросила трубку.
После этого разговора я сползла по стене на грязный пол и разрыдалась. Впервые за всё время. Не от жалости к себе, а от ужаса. От осознания того, что у меня действительно больше нет мамы. Есть женщина, которая требует денег на игрушку для своего мужика, но ей плевать, жива ли я вообще.
Зима в том году выдалась лютая. Морозы стояли под минус тридцать. Мои осенние ботинки окончательно развалились — подошва отошла, и внутрь набивался снег. Я заклеивала их суперклеем, обматывала ноги пакетами поверх носков, но холод пробирал до костей.
Однажды вечером, возвращаясь от бабы Шуры (которая в тот день устроила скандал из-за невымытой кружки), я поскользнулась на льду и упала. Пакет с продуктами (хлеб, молоко, пачка макарон) порвался, всё рассыпалось в грязную снежную кашу. Я сидела в сугробе, пытаясь собрать рассыпанные макароны замерзшими красными пальцами, и выла от бессилия. Мимо проходили люди, отворачиваясь.
— Девушка, вам помочь?
Я подняла голову. Передо мной стояла женщина лет пятидесяти, в элегантном пальто и берете. Рядом с ней сидел смешной спаниель.
— Нет… я сама… — прохрипела я, пытаясь встать, но нога подвернулась.
— Никакая не сама. Вставайте, вы же совсем замерзли. Господи, да у вас губы синие!
Елена Петровна — так звали спасительницу — жила в соседнем доме. Она буквально затащила меня к себе, напоила горячим чаем с медом, дала сухие носки. Она оказалась преподавателем французского языка на пенсии, интеллигентнейшей женщиной старой закалки.
Мы проговорили три часа. Я, неожиданно для самой себя, выложила ей всё. Про маму, про Виктора, про склад, про мечту стать экономистом. Она слушала молча, только подливала чай и качала головой.
— Знаешь что, Алина, — сказала она задумчиво. — Я ищу помощницу. У меня много частных учеников, я не успеваю проверять домашние задания у младших групп. А еще мне тяжело ходить в магазин и убираться. Если ты знаешь язык хоть на базовом уровне, я тебя подтяну. Будешь помогать мне, а жить можешь в маленькой комнате для гостей. Денег много не обещаю, но крыша над головой и еда будут.
Это было чудо. Я не верила в бога, но в тот вечер я поверила в людей. Елена Петровна стала моей феей-крестной. Я переехала к ней. Я уволилась со склада, оставив только утреннюю уборку в фитнесе (для карманных денег). По вечерам я зубрила французский и проверяла тетрадки школьников.
Жизнь начала выравниваться. К третьему курсу я уже свободно говорила по-французски, начала сама брать учеников. Мы с Еленой Петровной стали почти семьей. Она учила меня не только языку, но и жизни: как одеваться со вкусом за копейки, как держать спину, как не позволять никому вытирать об себя ноги.
Успех приходил постепенно, но уверенно. На четвертом курсе я выиграла грант на стажировку в крупной международной аудиторской компании. Мое знание экономики плюс свободный французский сделали свое дело. Меня заметили.
Однажды, выходя из стеклянного офиса в центре города, в строгом деловом костюме и на каблуках, я увидела знакомую фигуру у турникетов. Мама.
Она постарела ужасно. Осунувшаяся, серая кожа, в старом пуховике, из которого лез пух. Она нервно теребила ручку сумки и смотрела на охранников испуганным взглядом.
— Алина… — она увидела меня и бросилась навстречу.
Я остановилась. Вокруг спешили клерки, шумел город, а мы стояли друг напротив друга как два чужих мира.
— Здравствуй, мама. Откуда ты узнала, где я?
— Тетя Валя сказала… Видела твои фото в интернете, где ты награду получаешь… Алина, доченька, беда у нас. Страшная беда.
Она схватила меня за руку своими холодными, шершавыми ладонями.
— Витя разбил машину. Вдребезги. Сам жив, только ногу сломал, а машина — в тотал. И еще в другую врезался, дорогую. Страховка не покрывает, он был… ну, выпил немного. Теперь суды, долги миллионные. Коллекторы звонят, угрожают. Квартиру хотят забрать!
Я смотрела на неё и чувствовала пугающую пустоту. Ни злости, ни жалости. Только усталость.
— И что ты хочешь?
— Помоги! У тебя же зарплата хорошая, я знаю! Возьми кредит на себя, закрой наши долги! Мы потом отдадим… когда-нибудь. Не дай матери на улице остаться! Мы же семья!
— Семья? — я горько усмехнулась. — Семья — это когда выгоняют дочь из дома в ночь, чтобы освободить место для «успешного» мужа? Семья — это когда желают «сдохнуть под забором»?
— Ну прости! Погорячилась! Кто старое помянет… Алина, спасай!
Я аккуратно, но твердо разжала её пальцы, убирая её руки со своего рукава.
— Я не могу вам помочь, мама. У меня нет таких денег, чтобы покрывать пьяные аварии твоего мужа. А даже если бы и были… Виктор взрослый мужчина. Он хотел машину? Он её получил. Пусть теперь отвечает за последствия.
— Ты… ты чудовище! — её лицо исказилось, слезы мгновенно высохли, уступив место той самой ненависти, которую я видела три года назад. — Я тебя прокляну! Чтобы у тебя детей не было! Чтобы ты сгнила со своими деньгами!
— Прощай, мама, — тихо сказала я.
Я прошла через турникет, приложив пропуск. Спину жгло от её взгляда, но я не обернулась. Я знала: если я сейчас дам слабину, они утащат меня на дно, в свое болото из долгов, водки и лжи. Я выбрала жизнь.
Прошло семь лет.
Москва-Сити сияла огнями в ноябрьских сумерках. Мой кабинет на 42-м этаже башни «Федерация» был погружен в приятный полумрак. Я стояла у панорамного окна, глядя на город, который лежал у моих ног. Город, который когда-то пытался меня сломать, заморозить, растоптать, но в итоге принял и вознес.
Теперь я была Алиной Сергеевной, финансовым директором крупного логистического холдинга. Того самого, о котором когда-то бредил мой отчим, не имея к этому никаких способностей. Ирония судьбы: я достигла вершины в той сфере, куда он так рвался, но достигла её трудом, мозгами и бессонными ночами, а не пустыми понтами.
За спиной тихо гудел ноутбук. На столе лежали билеты на Мальдивы — мы с мужем и сыном улетали завтра в отпуск. Мой муж, Андрей, был архитектором. Мы познакомились на выставке, куда меня затащила Елена Петровна (она, кстати, стала почетной бабушкой для моего сына Миши, и жила теперь в чудесном загородном пансионате, который я оплачивала). Андрей знал мою историю, и его поддержка была тем фундаментом, на котором я построила свой новый дом. Настоящий дом, где не было места предательству.
Телефон на столе пискнул. Секретарь по внутренней связи:
— Алина Сергеевна, к вам женщина. Без записи. Говорит, очень срочно, личный вопрос. Фамилия… Савельева.
Я вздрогнула. Савельева. Моя девичья фамилия. Мамина фамилия.
Семь лет тишины. Я знала через третьи руки, что они продали квартиру за долги, переехали в коммуналку где-то в Подмосковье. Я каждый месяц переводила маме деньги на карту — анонимно, через счет юриста. Сумму, достаточную для еды и лекарств, но не для роскоши. Я делала это не из любви, а чтобы совесть была чиста. Но видеть её… Я была не уверена, что готова.
— Пусть войдет, — сказала я после долгой паузы.
Дверь бесшумно открылась. Вошла старуха. Ей было всего пятьдесят пять, но жизнь выпила её до дна. Седые, плохо прокрашенные волосы, глубокие морщины вокруг рта, дешевое синтетическое пальто. Она остановилась у порога, робко сжимая старую сумку, и оглядела мой просторный кабинет: кожаную мебель, дизайнерские светильники, вид за окном. В её глазах я увидела смесь страха и восхищения.
— Здравствуй, Алина, — голос её был надтреснутым, глухим.
— Здравствуй, мама. Проходи, садись.
Она села на краешек мягкого кресла, словно боялась его испачкать.
— Красиво у тебя… Богато. Начальница, значит?
— Финансовый директор.
Повисла пауза. Тягучая, тяжелая.
— Витя умер, — сказала она вдруг, глядя в пол. — Полгода назад. Цирроз печени. Сгорел за месяц.
— Соболезную, — ответила я. Слова прозвучали сухо, как шелест бумаги. Во мне ничего не шевельнулось. Ни радости, ни горя. Просто факт. Человек, который разрушил мою семью, разрушил и себя. Закономерный итог.
— Квартиру мы тогда все-таки потеряли… Живу теперь в комнате в общежитии в Люберцах. Соседи пьющие, тараканы… Тяжело мне, Алина. Одиноко.
Она подняла на меня глаза, полные слез. Те самые глаза, которые когда-то смотрели на меня с ненавистью. Сейчас в них была только мольба побитой собаки.
— Я ведь зачем пришла… Я знаю, это ты деньги присылаешь. Юрист проговорился. Спасибо тебе. Я не заслужила, знаю. Я дура была, Алинка. Старая, слепая дура. Поверила мужику, предала родную дочь. Думала, счастье строю, а построила ад. Я каждый день про тебя думала. Каждый день каялась.
Она заплакала, закрыв лицо руками. Её плечи тряслись.
Я смотрела на неё и пыталась найти в себе тот гнев, ту обиду, что жгли меня годами. Но огня не было. Остался только пепел. Передо мной сидела не монстр, а слабая, глупая, сломленная женщина. Жизнь наказала её страшнее, чем могла бы наказать я. Она осталась одна, у разбитого корыта, зная, что сама выгнала свое единственное счастье за дверь.
Я встала, налила стакан воды из графина и подошла к ней.
— Выпей, мама.
Она взяла стакан дрожащими руками, стуча зубами о стекло.
— Прости меня, дочка… Если можешь. Я не прошу денег, нет. Просто… позволь мне хоть иногда видеть тебя. Я слышала, у тебя сын родился? Внук мой… Хоть одним глазком взглянуть.
Я отошла к окну. Внизу текла река огней. Где-то там, в пробке, ехал мой муж с сыном. Мой маленький Миша, который никогда не видел бабушку. Имею ли я право лишать его этого? Или я имею право защитить его от человека, способного на предательство?
— Я простила тебя, мама, — сказала я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Давно простила. Ненависть — слишком тяжелый груз, чтобы тащить его на вершину. Я отпустила его.
Я повернулась к ней.
— Но в нашу жизнь я тебя пустить не могу. Пока не могу. Слишком много стекла было разбито. Я не хочу, чтобы мой сын видел эти осколки.
Мама опустила голову, сгорбившись еще сильнее.
— Я понимаю… Заслужила.
— Но, — продолжила я твердо. — Я не хочу, чтобы ты жила в клоповнике. Завтра мой помощник свяжется с тобой. Мы подберем тебе небольшую однокомнатную квартиру в спальном районе. Оформим на меня, но жить будешь ты. И содержание я увеличу. Живи спокойно, мама. Это всё, что я могу для тебя сделать.
Она подняла на меня глаза. В них было недоверие и потрясение.
— Квартиру? Мне? После всего… Алина, ты святая…
— Я не святая, мама. Я просто дочь, которая выросла. И я усвоила урок: зло порождает зло, а милосердие делает нас людьми. Ты дала мне жизнь — это факт. Ты дала мне жестокий урок, который сделал меня сильной — это тоже факт. За это спасибо.
Она встала, порываясь обнять меня, но остановилась, увидев мой взгляд. Я не была готова к объятиям. Между нами все еще была пропасть, хоть я и перебросила через нее мостик финансовой помощи.
— Спасибо, дочка. Спасибо…
Когда она ушла, я долго стояла в тишине. Потом достала телефон и набрала номер.
— Привет, любимый. Да, я уже выхожу. Задерживалась… прошлое заходило в гости. Нет, всё хорошо. Всё закончилось. Я еду домой.
Я накинула пальто, взяла сумку и выключила свет.
В лифте, спускаясь с небес на землю, я улыбалась. Я вспомнила ту семнадцатилетнюю девочку в мокрых кедах, сидящую на вокзале с учебником экономики. Мне захотелось обнять её сквозь время и прошептать: «Не бойся. Ничего не бойся. Ты справишься. Твоя мечта стоит того, чтобы за неё драться. И однажды ты победишь, не превратившись в дракона».
Двери лифта открылись. В холле меня ждал Андрей с огромным букетом моих любимых лилий и сонный Мишка на руках.
— Мама! — закричал сын, протягивая ко мне ручки.
Я шагнула к ним, вдыхая аромат цветов и родного тепла. Моя настоящая жизнь была здесь. И я никому не позволю её разрушить.
