«Как свекровь пыталась стереть меня из жизни сына, но в итоге потеряла всё, а я поднялась из того, что она разрушила»
После похорон Андрея всё вокруг будто погрузилось в вязкий, бесцветный туман. Время теперь не делилось на утро и вечер — просто бесконечная серая полоса, где я существовала по инерции.
В доме стояла мёртвая тишина. Куда ни глянь — повсюду его следы: клетчатая рубашка на спинке стула, чашка с выщербленным краем. Я цеплялась за эти вещи, как за воздух.
Каждое утро, встав с кровати, я машинально ставила чайник и накрывала на два. Потом останавливалась, вспоминая, что больше не нужно. Мир без Андрея казался нелепым и фальшивым.
Свекровь пришла неожиданно — как сквозняк, от которого мгновенно становится зябко. На третий день после похорон дверь щёлкнула, и в комнату вошла Лидия Павловна — в чёрном платке, с прямой осанкой, взглядом, который не терпел возражений.
Ключ от квартиры у неё был давно — когда-то Андрей сам дал, «на всякий случай».
— Ну что, — сказала она, осматриваясь, — порядок, конечно, не по-человечески. У вас тут всё вверх дном. Мой сын не должен был так жить.
Я промолчала.
— Надо выбросить всё. Эти вещи теперь никому не нужны.
— Лидия Павловна, можно потом? — тихо попросила я. — Мне тяжело.
Она резко повернулась и посмотрела с таким презрением, будто я оскорбила её присутствием.
— Слушай, Оля, давай без сантиментов. Настоящая жизнь закончилась. Андрей был моим сыном, а ты кто? Никто. И квартира его — не твоя.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Мы всё покупали вместе. Я вкладывала свои деньги, — возразила я.
Она горько усмехнулась:
— Докажи. Всё оформлено на него. Завещания нет, насколько я знаю. Так что — собирай свои вещи.
Её голос прозвучал как приговор.
Через два дня замок на двери сменился.
Я стояла в подъезде с полиэтиленовым пакетом, в котором были документы, маленький фикус, фотоальбом и платье, в котором я выходила замуж. Внизу кто-то из соседей вздыхал:
— Матери тяжело… сын погиб. А эта молодая, авось, ещё устроится.
Я молчала. В голове звучали слова Лидии Павловны: «Ты тут никто».
Я сняла маленькую комнату на окраине. Плесень на обоях, тонкие стены, запах чужого супа из соседней квартиры. Ночью я сидела на подоконнике и смотрела на дождь. Всё казалось нереальным.
Иногда мне чудилось, что Андрей вот-вот войдёт, принесёт горячий хлеб и скажет: «Ну что ты, Оля, не плачь». Но приходила только тишина.
Я перебирала бумаги, письма, старые блокноты. Искала хоть зацепку — договор, чек, хоть что-то. И в один вечер я открыла старую коробку с его бумагами, где лежали документы по работе. Между ними оказался конверт.
Белый, с печатью нотариуса.
Я замерла. Разорвала конверт — и прочитала:
«Всё принадлежащее мне имущество, включая квартиру, автомобиль и денежные средства, завещаю супруге моей, Ольге Николаевне Михайловой».
Руки дрожали. Я перечитывала строки снова и снова.
Андрей всё предусмотрел. Он знал, что мать не примет меня.
Утром я пошла в нотариальную контору, указанную в документе. Женщина в очках проверила бумаги и кивнула:
— Завещание действительно. Вам нужно подать заявление о вступлении в наследство.
Шесть месяцев ожидания прошли, как война за выживание. Я работала в поликлинике, подрабатывала вечерами бухгалтером — лишь бы не думать. Писала заявления, собирала справки, ждала.
И вот однажды мне позвонили: наследственное дело оформлено, вы — официальный владелец.
Я вернулась в квартиру ранним утром. На площадке стояла знакомая дверь, свежепокрашенная, с новым звонком. Сердце колотилось.
Я позвонила.
Лидия Павловна открыла, замерла, побледнела.
— Что тебе нужно? — тихо спросила она.
— Домой пришла, — ответила я. — Это жильё теперь моё. Завещание Андрея вступило в силу.
Она вырвала бумаги из моих рук, пробежала глазами, побагровела.
— Этого не может быть! Он бы не сделал так со своей матерью!
— Он сделал, — сказала я спокойно. — Он знал, как будет.
— Врёшь! — закричала она и разорвала листы на куски. — Иди прочь!
Но я не ушла. С того дня всё изменилось.
Через день я вернулась с нотариусом и участковым. После короткого разговора Лидии Павловне предложили добровольно освободить жильё. Она плакала, кричала, ругалась, говорила, что я разрушила её жизнь.
Когда она уходила, кинула в меня фотографией Андрея.
— Забери, раз тебе всё мало. Даже память отняла!
Я подняла фото, бережно вытерла стекло и поставила на полку. Смотрела на Андрея — его глаза, усталые и добрые.
Первые месяцы жизнь в квартире напоминала жизнь в музее. Я не трогала ничего, боялась даже передвинуть чашку. Только пыль оседала на его вещи, и воздух в комнате становился вязким.
Иногда мне снилось, что он возвращается. Входит в комнату, ставит сумку на пол, целует и шепчет: «Оля, я рядом». Я просыпалась в слезах.
Прошло полгода. Потихоньку я начала наводить порядок: переклеила обои, переставила мебель, повесила новые шторы. Купила тюль с нежным рисунком — именно такой, какой Андрей когда-то хотел.
И только фикус в углу остался прежним. Он вырос, выпустил новые листья — будто тоже не сдавался.
Звонок из больницы я получила зимой. Голос на том конце спросил:
— Это Ольга Николаевна? Родственница Лидии Павловны Орловой?
— Да, а что случилось?
— У неё инсульт. Состояние тяжёлое. Родных больше нет.
Я долго смотрела на телефон, не зная, идти или нет. Воспоминания о том, как меня выгоняли из моего дома, всё ещё саднили. Но совесть не позволила отвернуться.
Она лежала бледная, с осунувшимися чертами. Руки — тонкие, как сухие ветки. Когда увидела меня, нахмурилась.
— Зачем пришла? — хрипло прошептала. — Порадоваться?
— Принесла вам лекарства и одежду.
Слёзы потекли по её морщинистым щекам.
— Я плохая, Оля. Прости. Я думала, ты ради квартиры с ним жила. А он… он ведь тебя сильно любил. Всё про тебя говорил.
Я не знала, что ответить. Просто села рядом, взяла её за руку. Она сжала мои пальцы, словно боялась, что я уйду.
После выписки я помогла ей переехать в дом престарелых — самый приличный, какой смогла найти. Навещала иногда. Она писала дрожащей рукой короткие записки:
«Спасибо за всё. Если бы можно было всё вернуть…»
Через три месяца её не стало.
Я похоронила Лидию Павловну рядом с сыном. Без обвинений. Ветер кружил жёлтые листья над могилой, а небо было низким и серым. Когда я ставила цветы, в душе было тихо.
Я подумала, что, может, Андрей наконец спокоен.
Теперь утро начинается с запаха кофе. На подоконнике — всё тот же фикус. В углу стоит полка с книгами, над ней — фотография Андрея.
Я иногда с ним разговариваю. Не вслух — мысленно.
«Ты всё предусмотрел, Андрюша. Я жила, как могла. Спасибо тебе».
Иногда кажется, что из кухни идёт лёгкий запах его одеколона, и в такие минуты я улыбаюсь.
Жизнь потихоньку вошла в своё русло. Я не замыкалась, не пряталась в обидах, хотя боль всё равно осталась где-то глубоко. Но теперь — без горечи.
Весной я вернулась в парк, куда мы с Андреем ходили гулять. Я села на ту же скамейку у пруда, где он когда-то предложил пожениться. Ветви ив касались воды, а солнце пробивалось сквозь туман.
И вдруг я почувствовала лёгкий порыв ветра, словно кто-то коснулся плеча.
— Живи, — будто услышала я шёпот.
Я закрыла глаза. Тёплые слёзы покатились по щекам.
И с этой минуты я больше не чувствовала себя одинокой.
Теперь, каждый вечер зажигая свет в окне, я знаю — Андрей бы хотел, чтобы я жила. Не в прошлом, не в тени чужих слов, а впереди, где тоже есть место любви и прощению.
