— Хотите уважения? Тогда верните мне деньги за каждый месяц, что живёте под моей крышей — бросила я свекрови прямо в лицо
Ты никогда не станешь хозяйкой в этом доме, — процедила свекровь, демонстративно переставляя мои кастрюли на другую полку. — Пока я жива, здесь всё будет по-моему.
Я молча смотрела, как её сухие пальцы с дешёвым золотым кольцом хватают мою сковороду — ту самую, что я привезла из родительского дома. Семь лет. Семь лет я глотала эти слова, как горькие таблетки. Но сегодня что-то внутри меня хрустнуло.
Антонина Павловна появилась на пороге нашей с Костей квартиры три года назад. С двумя чемоданами и категоричным заявлением: «Сынок, мне негде жить». Её однушку в Твери она «переписала» на младшего сына Серёжу — тот обещал ухаживать за матерью до конца дней. Продержался восемь месяцев.
Костя тогда посмотрел на меня своими карими глазами — теми самыми, из-за которых я когда-то потеряла голову — и тихо сказал:
— Марин, ну это же мама. Временно.
Временно растянулось на тысячу девяносто пять дней. Я считала. Каждый.
Наша двушка в Подольске — тридцать восемь метров — превратилась в поле боя. Свекровь заняла спальню. Мы с Костей и пятилетней Алиской перебрались в проходную комнату. Раскладной диван скрипел так, что дочка просыпалась по ночам.
— Мне нужен покой, — объясняла Антонина Павловна каждый раз, когда я заикалась о размене. — У меня давление. А ты молодая, потерпишь.
Первый год я терпела.
Молчала, когда свекровь выбрасывала мои продукты из холодильника — «они неправильно пахнут». Глотала слёзы, когда она при Алиске говорила: «Твоя мама готовить не умеет, вот я в её годы…» Стискивала зубы, когда она звонила Косте на работу жаловаться, что я «совсем распустилась».
Помню вечер, когда я вернулась после двенадцатичасовой смены в больнице — работаю медсестрой в хирургии. Ноги гудели, под глазами залегли тени. На кухне меня встретил холодный чайник и записка: «Ужин приготовь сама. Я не прислуга».
Костя сидел в комнате и смотрел футбол. Мать — рядом, с вязанием.
— Мам готовила, но только на двоих, — виновато пробормотал муж. — Она устала.
Устала. Женщина, которая за три года не работала ни дня. Которая сидит дома, пока я меняю катетеры и успокаиваю родственников умирающих. Устала.
Второй год я начала огрызаться.
— Антонина Павловна, это моя квартира. Ипотека оформлена на меня.
— Подумаешь! — фыркала свекровь. — Костик половину платит. Значит, и мой дом тоже.
Костик. Мой муж, который за десять лет совместной жизни так и не вырос из коротких штанишек. Который каждую субботу возил мать на рынок за «нормальными продуктами». Который шёпотом, чтобы не услышала мама, говорил мне: «Потерпи ещё немного».
Немного — это сколько? До её смерти? Она бодрая, как молодая коза, несмотря на все жалобы о давлении.
Алиска начала заикаться. Логопед мягко сказала: «Уберите источник стресса». Я знала, какой именно источник.
А потом случился тот самый вечер.
Я получила премию — первую за два года. Тринадцать тысяч. Решила сделать Алиске подарок — она мечтала о кукольном домике. Заказала через интернет, красивый, деревянный, с мебелью.
Курьер привёз, когда меня не было дома.
Вернулась — коробка стоит вскрытая. Свекровь сидит в кресле с торжествующим видом.
— Я отказалась принимать. Сказала курьеру, что это ошибка. Он увёз обратно.
— Зачем? — голос у меня сел.
— Ребёнку не нужны такие дорогие игрушки. Избалуешь. Я лучше знаю, как воспитывать детей — двоих вырастила.
Вырастила. Один сын выставил её из квартиры. Второй — тряпка, не способная защитить собственную семью.
— Костя! — крикнула я.
Муж появился в дверях. Посмотрел на мать. На меня. И пожал плечами:
— Марин, ну мама хотела как лучше…
Что-то щёлкнуло. Как выключатель.
— Хотите уважения? — услышала я собственный голос. Ледяной. Чужой. — Тогда верните мне деньги за каждый месяц, что живёте под моей крышей. Тридцать шесть месяцев. По пятнадцать тысяч — столько стоит комната в коммуналке. Итого пятьсот сорок тысяч. Жду наличными.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Побагровела.
— Костя! Ты слышишь, что она говорит?!
Муж переминался в дверях. Мой Костя. Моя большая ошибка.
— Марина, перестань…
— Нет, — отрезала я. — Это ты перестань. Три года я содержу твою мать. Плачу за её еду, воду, свет. Терплю оскорбления. А она даже внучке подарок не позволила принять.
Я подошла вплотную к свекрови. Впервые за семь лет не отвела взгляд.
— У вас неделя. Собирайте вещи.
Неделю в квартире было тихо, как перед грозой.
Антонина Павловна демонстративно пила корвалол. Костя ходил с лицом побитой собаки. Алиска прятала голову под подушку, когда родители начинали шептаться на кухне.
На шестой день муж сказал:
— Она не уйдёт. И я её не выгоню.
Я кивнула. Спокойно, почти равнодушно.
— Тогда уйду я.
Развод оформили через четыре месяца. Квартиру я продала — ипотека была на мне, помнишь, Костя? Забрала Алиску, сняла однушку на окраине. Тесно, зато тихо. Дочка перестала заикаться через два месяца.
Свекровь до сих пор живёт с сыном. Слышала от общих знакомых — он так и не женился снова. Какая женщина выдержит?
А я недавно встретила человека. Его мама живёт в другом городе. И это, пожалуй, главное, что я спросила на третьем свидании.
Смешно? Мне — нет.
Иногда, чтобы спасти себя, нужно сжечь мосты. Все до единого. И не оглядываться на тех, кто кричит с другого берега.
Они сами выбрали, на какой стороне остаться.
